Принцип равновесия - Валерий Михайлович Гуминский

— Ещё нет, они же все с девяти работу начинают, — ответил доктор. — Как только провожу вас к Савину, займусь этим.

— Признайтесь, Афанасий Никитич, гложет вас любопытство, — профессор шутливо погрозил ему пальцем, — гложет? Аж домой не идёте после дежурства!

— Признаюсь, есть такой грешок! Но любопытно же!

— Да я не гоню вас, что вы, — толкнув широкие двустворчатые маятниковые двери, над которыми была приделана табличка «Ожоговое отделение», Яворский ускорил шаг. Он знал, где лежит особый пациент, и поэтому уверенно направился к той самой палате.

Спал Призрак или не спал — для Яворского сейчас это было неважно. Три года в коме, как бы он мог мрачно пошутить, достаточный срок отдохнуть и выспаться. И нисколько не удивился, что Савин лежал с открытыми глазами. Новая сиделка, сменившая на посту медсестру, кормила его с ложечки бульоном. Вернее, пыталась. То и дело мужчина неловко раскрывал рот, и на его подбородок лилась прозрачная жидкость. Сиделка с невероятным терпением вытирала пролитое.

— А ведь хорошо выглядит, — Яворский с порога оценил состояние пациента, и махнул рукой женщине, чтобы та не отвлекалась. — Каково ваше мнение, Афанасий Никитич?

— Думаю, пару месяцев ещё придётся полежать, — задумчиво ответил Лужин. — Нужно проконтролировать состояние кожного покрова, насколько быстро он восстановится до оптимального. Мы на Савина даже халат не надеваем до сих пор, только подгузники меняем. Я считаю, нужно включить в процесс адаптации и выздоровления магические процедуры.

— И с этим разберёмся, — Дмитрий Алексеевич дождался, когда сиделка приведёт в порядок пациента и выйдет из палаты, решительно сел на табурет. — Ну-с, молодой человек, давайте знакомиться. Я — профессор Яворский, ваш, так сказать, неизменный сопровождающий…

— Ангел-хранитель? — выдавил из себя Савин.

— Нет-нет, это будет слишком, — хохотнул тот. — Итак, если вы вспомнили своё имя, может, теперь нам удастся найти вашу семью…

Призрак только губы искривил, как будто хотел улыбнулся.

— Не… старайтесь. Я — сирота. Никому я не… нужен.

* * *

Илья вышел из клиники на переломе весны, когда на деревьях уже вовсю набухали почки, яростный гвалт воробьёв оглашал улицы и парки, а солнце стремительно набирало силу, стараясь прогреть землю и дать начало новой жизни в ней.

Прищурившись, мужчина посмотрел на голубое небо с пятнами белоснежных облаков и вздохнул пьянящий и вкусный воздух полной грудью, улыбаясь солнечному дню, птичьему ору и звонким звукам трамваев, доносящимся откуда-то из-за густых зарослей парковых кустов и деревьев. Запахнувшись в поношенное, но ещё достаточно крепкое и тщательно почищенное пальто, которое ему предоставил доктор Лужин, Илья зашагал по дорожке в сторону высоких ворот, сейчас распахнутых во всю ширь. На территорию клиники в этот момент заезжали две кареты скорой помощи, и Савин проводил их взглядом, думая о чём-то своём.

Охранник, стоявший у ворот, с подозрением поглядел на него, думая, задержать ли этого худого, с обтянутыми бледно-красной кожей скулами мужчину, но увидев пропуск с печатью учреждения, посторонился, выпуская Савина в большой мир после трёх лет комы.

— И куда мне идти? — спросил самого себя Илья, нащупывая в кармане пальто мелкие монеты на проезд в трамвае или автобусе. Крупные ассигнации он положил во внутренний карман. Профессор Яворский очень хотел, чтобы пациент поселился у него дома хотя бы на пару-тройку месяцев. Но Савин понимал, ради чего симпатичный и добрый, в общем-то, Целитель хотел удержать его возле себя. Всё ради науки. А быть подопытным кроликом Илья не хотел. Поэтому и отказался. Яворский, тем не менее, снабдил его деньгами. Пятьдесят рублей приятно грели душу. Да и непонятная тяжесть давила на сердце, заставляя его делать не самые правильные шаги. Вместо обязательного посещения Департамента полиции для разрешения вопросов, касающихся получения паспорта и дальнейшей жизни, его почему-то потянуло в Давыдково.

На какое-то мгновение перед глазами опять встала ослепляющая вспышка, в которой просматривался силуэт человека, стоящего на коленях. Чёрные вороньи крылья сгорали в огне и осыпались пеплом. Монотонный стук бубна ввинчивался в уши, шёпот на непонятном языке повторял одну и ту же фразу, раз за разом.

Стиснув зубы, Илья попытался выкинуть из головы чужую память и непонятные картины непроходимого леса, гор, какой-то пещеры, мелькающих фигур с оружием, огненного копья, рассекающего воздух подобно падающему на землю метеориту. Цепляясь за обрывки собственных переживаний, в которых он сам сгорал в пожаре, сильно похудевший мужчина понял, каковы будут его первые шаги.

— Ты будешь делать то, что я скажу, но только когда придёт срок, — шептала ему тьма, поселившаяся в сердце. — А сейчас вернись туда, куда и хотел. Набирайся сил, чтобы покарать своих обидчиков! Отомсти за господина и его семью. У нас у обоих одна цель!

Илья посчитал разумным не тратить деньги, поэтому сначала доехал до центра Москвы на трамвае, пугая пассажиров своим видом, а затем с двойной пересадкой на автобусе вышел на остановке «Матвеевский лес». Отсюда можно и пешком добраться до нужного места.

Купив по пути в кондитерской лавке кулёк с мясными пирожками, Илья целеустремлённо зашагал к поместью Пронских. Вернее, к пепелищу, на котором он намеревался отыскать папку. Она не могла сгореть, просто не могла. Иначе тогда зачем жить? Как отомстить за господина, давшего ему приют? Кому мстить, не зная имён? Нет, не так. Враг известен. Это Елизаров — верный пёс императора. Но кто поверит голословному обвинению со стороны какого-то странного человека с нежной, бледно-красной младенческой кожей? Без всякого сомнения, как только он назовёт имя убийцы, то окажется в тюремной камере, из которой уже никогда не выйдет. Елизаров, прослышав про свидетеля, чудом оставшегося в живых, найдёт способ ликвидировать его. Лучшая гарантия от проблемы — устранить эту самую проблему.

Поместье Пронских находилось по левую сторону от Московского Императорского Университета (если встать лицом на север), чей высокий шпиль был хорошо виден отсюда, и ближе к Сетуни, вилявшей между густыми зарослями кустарников, дубов, клёнов и лип. Пешком, за полчаса по хорошей дорожке, выложенной брусчаткой, Савин дошёл до огромного природного парка, за которым расположились особняки старого боярства: Тёмкиных, Стрешневых, Нагих и Пронских. В своё время семьи этих родов собирались вместе на праздники, гуляли, веселились, отмечали рождение детей, провожали в последний путь умерших. А когда Пронских начали убивать, вдруг у всех нашлись