Час сердца. Терапия «здесь и сейчас» - Бенджамин Ялом

могла длиться и три, и четыре года, я решил установить для всех новых пациентов заранее оговоренный срок в двенадцать месяцев. Отсюда мой договор с Джерри. Я подошел к этой новой рабочей схеме с некоторым чувством утраты, поскольку этот важный сдвиг в моей работе был вызван необходимостью, а не желанием. Однако вскоре любопытство и желание продолжать помогать людям взяли верх.

В конечном счете я пришел к выводу, что это приемлемое решение. При тщательном подборе своих пациентов я почти всегда мог предложить им много интересного в течение года нашей совместной работы. На самом деле, некоторые пациенты и так испытывали повышенное чувство срочности и, следовательно, благодаря ограничению времени, получали дополнительную мотивацию. В течение последних пяти лет такой подход хорошо работал как для меня, так и для моих пациентов. Затем, примерно в возрасте восьмидесяти семи лет, я начал замечать, что все больше и больше полагаюсь на свои конспекты – записи, которые мне приходилось делать после каждого сеанса, чтобы иметь возможность освежить в памяти подробности о своих пациентах, – и что даже с конспектами в руках их лица и проблемы иногда казались мне чужими и далекими. Я начал сомневаться в ценности той помощи, которую мог оказать. У меня было чувство, что могу еще многое предложить, но было ясно, что я больше не могу с чистой совестью вести работу со своими пациентами на постоянной основе даже при существующем ограничении в один год.

И все же, и все же… мысль о том, что я больше не буду практиковать, вызывала дурноту. Разделять путь со своими пациентами, помогать им пройти сквозь самые мрачные думы, сопровождать их по дороге к открытию себя – большую часть жизни это было повседневной работой и моим призванием. Кем еще я могу быть, как не психотерапевтом? По правде говоря, во мне были злость и глубокий страх. Я оказался не готов почувствовать себя таким старым, таким бесполезным. Мысль о том, чтобы оставить психотерапию, казалась мне равносильной стремительной деградации, итогом которой будет моя скорая и неизбежная смерть.

Я размышлял над этой дилеммой. Потребности моих пациентов всегда были для меня приоритетом, и потому о длительной терапии не могло быть и речи. Однако было очевидно, что после стольких десятилетий практики и исследований я достиг такого уровня понимания и компетентности, который был не только редким, но и все еще актуальным. К тому же я чувствовал личную потребность продолжать вносить свой вклад в дело общества. Что такого мне можно предложить, что было бы полезно пациентам, позволило бы оставаться вовлеченным в жизнь общества и при этом не подвергало бы никого опасности? Мне пришла в голову нетрадиционная идея. Возможно, я мог бы встречаться с людьми для разовых часовых консультаций. В течение этого часа я бы предлагал им все, что мог, – понимание, рекомендации, заинтересованное принятие, эмпатическое присутствие, – а затем при необходимости направлял бы к коллеге – специалисту по их конкретной проблеме, требующей длительной терапии.

Идея столь краткосрочного курса психотерапии была мне глубоко чужда. Я всегда рассматривал терапию как мероприятие долгосрочное – пусть не бесконечные годы психоанализа старой школы, но зачастую несколько лет, достаточных для того, чтобы помочь пациентам лучше понять самих себя и внести значимые изменения в свою жизнь. То, насколько я могу быть эффективен на единичных сеансах, по меньшей мере могло бы стать интересным экспериментом, если ничем иным.

Тем не менее в течение некоторого времени после того, как пришла в голову эта идея, меня бросало между скептицизмом (было ли это просто способом предотвратить ухудшение моего собственного состояния вместо предложения чего‐то действительно полезного пациентам?) и возбуждением – я знал, что обладаю незаурядными навыками и помог многим, очень многим людям, оказавшимся в трудной жизненной ситуации, и это, несомненно, имело определенную ценность. Я дал себе время, чтобы внимательно разобраться в своих чувствах. Существовала вероятность, что моя гордость воспротивится необходимости принять факт изменения моего статуса. И все же я знал, что в какой‐то момент мне придется смириться со своим закатом и передать эстафету следующим поколениям. Честно говоря, не было известно, к чему приведет этот эксперимент, который сам по себе представлялся весьма занимательным. И вот я начал свое новое приключение, состоящее из коротких терапевтических встреч и исследования того, что может оказаться наиболее полезным для стимулирования изменений в гораздо более сжатые сроки, чем я прежде считал эффективным.

И вот на своей странице в социальных сетях я объявил о прекращении ведения долгосрочной терапии и о своем предложении проводить разовые часовые консультации – либо лично в моем офисе в Пало-Альто, либо онлайн. Через несколько часов количество заявок на консультацию превысило ожидаемое. Они поступали со всего мира: разумеется, из англоговорящих стран, но также и из многих других мест – Турции, Греции, Израиля, Германии, – поскольку Zoom разрушил все пространственные границы. Это были заявки от людей разных возрастов и, до определенной степени, из разных слоев общества. Я быстро понял, что предложенный формат разового сеанса позволит мне работать с теми людьми, с которыми я никогда не смог бы заниматься в привычной форме, с людьми, для которых долгосрочная терапия со мной была непомерно дорогой. Стало ясно, что это будет очень интересный переход от относительно традиционной частной практики, которую я вел на заднем дворе прекрасного коттеджа в испанском стиле в течение предыдущих двадцати лет, а до этого десятилетиями работал на кафедре психиатрии в Стэнфордском университете. Будет ли это эффективно для пациентов? Будет ли это приносить мне удовлетворение? Только время покажет. Это, несомненно, было что‐то новенькое, а в моем возрасте к новизне не стоит относиться легкомысленно.

—

Все это и определило то утро, когда я сидел, размышляя о своей первой индивидуальной консультации с Барбарой. У меня было чувство предвкушения, но в то же время обеспокоенности. Обычно я не склонен к сомнениям, но после бессонной ночи, проведенной в невеселых размышлениях о слабеющем теле Мэрилин и моем собственном угасающем разуме, сомнения у меня появились. Много ли полезного я мог бы в реальности сделать за время этих коротких встреч?

Я напомнил себе, что в мою пользу говорит несколько факторов. Во‐первых, мой терапевтический подход всегда был выстроен вокруг работы с тем, что я называю «здесь и сейчас». Под этим подразумеваю, что важным инструментом изменения является взаимодействие между мной и пациентом в данный текущий момент. Какие бы проблемные тенденции ни были свойственны пациенту – неуверенность в себе, неврозы, поступки, мешающие его отношениям с окружающими, – все это, скорее всего, проявится на сеансах терапии, при непосредственном взаимодействии со