Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

того, что делают следователь и врач, но помимо своей воли отмечала каждое их движение. Врач, стоя почти вплотную к трупу, разглядывал и даже время от времени для чего-то надавливал пальцем голой руки (резиновые перчатки он держал в другой) на фиолетовые пятна, которыми была покрыта тугая кожа отекших ног; следователь, уперев в грудь папку с листом бумаги, писал какие-то слова по форме, нужной для его службы, и был чем-то доволен, делая все не торопясь, вникая в каждую мелочь, которая казалась ему важной, и обмениваясь при этом понимающим взглядом с врачом.

— Узел над ухом слева.

Врач кивнул в знак того, что отлично все рассмотрел.

Следователь Портнов и в самом деле был доволен тем, что случай оказался простым, и тем, что не оправдалось опасение, испытанное им по дороге, что он едет расследовать, возможно, убийство, которое потребует от всего райотдела целого месяца беготни, и кто знает, успешной или нет.

Теперь же, когда он увидел типичный для самоубийства узел над левым ухом, отсутствие на трупе следов борьбы, увидел, что покойного в этой квартире некому убивать, что умерший был сыном профессора и что вид хозяина соответствует тому, каким должен быть вид у человека на его месте, Портнов сделался спокоен. Отложив папку, он попросил врача обрезать веревку, а сам стал рядом с трупом, ожидая момента, когда веревка перестанет держать тело. Потом с легкостью принял грузное тело и мягко опустил его на кафельный пол, стараясь не показать натуги на лице.

Когда тело уложили на пол, Елена увидела, что врач, став на колено (нагнуться ему не позволяла полнота), делает что-то с веревкой, захлестнувшей шею трупа.

— Сохраните узел.

— Да, да, непременно.

Через минуту врач тяжело поднялся с колена и, выпрямив свою грузную фигуру в белом халате, подал следователю кусок бельевого шнура с большим утолщением посередине. Следователь внимательно и долго, даже излишне долго, разглядывал узел и веревку, а затем спрятал ее в наружный карман папки.

Потом врач стал ровным голосом и, очевидно, в установленных выражениях диктовать следователю описание позы, в какой был труп, стал называть одежду на нем, количество и расположение трупных пятен и то, в каких мышцах и хорошо ли выражено трупное окоченение. Все это понятые должны были слышать и видеть, чтобы в нужном месте и в нужном случае подтвердить.

Елена заставляла себя не слушать его слов, но от этого усилия ее слух и память еще более обострялись.

— Хрящи и кости носа на ощупь целы, слуховые проходы свободны, повреждений кожи в волосистой части головы не обнаружено…

Следователь Портнов считал нужным иметь на лице такое же, как у всех, выражение, но в самом деле не чувствовал при виде трупа ничего, кроме желания полнее и скорее провести осмотр. Теперь, записывая то, что диктовал ему судебно-медицинский эксперт, и даже забегая при этом записывании вперед, Портнов думал о новом этапе работы: о том, чтобы непременно найти записку покойного и этим поставить точку на всем осмотре. Хотя осмотр далеко не был закончен и предстояло обследовать еще значительную часть квартиры, Портнов отметил в себе тревожную мысль. Обычно самоубийцы кладут записки в карманы одежды или оставляют где-нибудь на видном месте. У этого при себе записки не было. Ее и некуда было положить: вся одежда его состояла из трусов и майки.

Старик на вопрос о записке сказал, что ни в комнате сына, ни в своей никакого письма не нашел.

И все-таки записку надо было искать, иначе примитивное самоубийство могло обернуться для Портнова тяжкой работой.

Он накрыл труп халатом, снятым с вешалки, и объявил, что переходит к осмотру комнат.

Он мог бы сразу попросить хозяина показать одежду умершего или его стол, где вероятнее всего было искать записку, чтобы потом, в продолжение всего остального осмотра, не мучить себя сомнениями, есть записка или нет, но решил, что это малодушно и что осмотр надо производить как обычно.

Впрочем, теперь дело должно было пойти быстрее.

Портнов, а за ним и остальные вошли в ближнюю к ванной комнату, наполовину занятую двумя книжными шкафами и письменным столом. Открытое окно выходило в отдаленную часть городского сада. Сквозняк надувал гардины парусом, бил тугой струей в лицо, вырывая из руки страницы протокола.

Портнов выдвинул ящик стола и взял первое, что лежало сверху — клеенчатую тетрадь.

Страница… Две… Три. Строчки ровные, четкие.

«Наверное, конспекты», — уверил себя Портнов.

Он не хотел признаться себе в том, что уже догадался, что тетрадь эта — дневник, боялся несерьезной суетливой радости, которая всегда готова обернуться неудачей.

Записи были полные, четкие: небольшая награда за постоянное невезение. Все это он еще успеет прочесть в спокойной обстановке, не торопясь. Сейчас он мог только перелистывать тетрадь, выбирая из нее то, что представлялось наиболее нужным для продолжения осмотра.

«Татьяна Шелковникова, — прочитал Портнов в одном из листочков, вложенных в тетрадь в самом конце, — это звучит как музыка. Вид ее праздничен. Она порхает в яркой цветной одежде, подобно тропической птичке. Аркадий хмурится, говоря, что сердечные дела следует перенести на период, когда колибри будет зачислена в институт. Хо-хо, парниша, у тебя вся спина белая! Многого хочешь.

Ее папаньку Аркаша окрестил Кутузовым. У него умное благородное лицо, но один глаз. Ему трудно уследить за нравственностью дочери: колибри названное качество ставит невысоко».

Написано в марте, за месяц до ареста Шелковникова.

Портнов с неприязнью сунул дурацкий листок в тетрадь.

Самое гадкое люди кладут тебе прямо под нос. В то самое время, когда Портнов считал, что в деле Шелковникова наметился благоприятный перелом, ему подкладывают под ноги эту арбузную корку. Может быть, смерть Столбова совсем не связана с делом Шелковникова, и скорее всего, что не связана (одноглазый уже почти четыре месяца как сидит), но Портнов-то будет думать, что связана!

«Ему трудно уследить за нравственностью дочери».

Дебил! Да от единственного глаза Шелковникова не ускользнет и малая мошка.

Портнов не раз замечал: стоит ему хоть на минуту успокоиться, стоит лишь подумать о благоприятном исходе поисков, как жизнь подносит ему сюрприз. В новой рубашке и галстуке — и прямо носом в лужу, как сказал бы участковый Тягниряднов.

Хлестнула дверь, захлопнутая сквозняком.

— Закройте окошко, побьет стекла, — сердито сказал Портнов, не поворачивая головы.

Елена торопливо заперла створки окна на шпингалет. Другое окно оставалось открытым, из него тянуло сквозняком.

В черном конверте из светонепроницаемой бумаги Портнов обнаружил фотографию, по всей видимости изготовленную в ателье: при хорошем освещении, с точной выдержкой, с ретушью. Татьяна Шелковникова рядом с