Я вижу Сатану, падающего, как молния - Рене Жирар

Современная ярмарка религиозных идей ставит христианскую веру перед серьезным испытанием. Вот уже четыре или пять веков путешественники и этнографы поставляют любознательной и все более скептически настроенной европейской публике описания архаических культов, которые смущают как своими знакомыми, так и экзотическими чертами.

Уже в Римской империи некоторые поборники язычества рассматривали страсти и воскресение Иисуса Христа как миф, аналогичный мифам об Осирисе, Аттисе, Адонисе, Ормузде, Дионисе и других героях и героинях, переживших смерть и воскресение.

Повсюду сообщества предают свои жертвы смерти, и повсюду это заканчивается триумфальным возвращением этих жертв в воскресшем и обожествленном виде.

Во всех архаических культах существуют обряды, вспоминающие и воспроизводящие учредительный миф, в которых производится заклание жертв — людей или животных, — замещающих первоначальную жертву, о смерти и торжественном возвращении которой говорит миф. Обычно такие жертвоприношения заканчиваются совместной трапезой. Расходы всегда берет на себя сама жертва — человек или животное. Ритуальный каннибализм — это не «выдумка западного империализма», а важнейший элемент архаических религий.

Не оправдывая насилия самих конкистадоров, можно себе представить, какой ужас у них вызывали жертвоприношения ацтеков. В них они видели дьявольскую пародию на христианство.

Компаративисты, борющиеся с христианством, никогда не забывают сравнивать христианскую евхаристию с каннибальскими трапезами. Евангелие не только не избегает таких сравнений, но и определенно говорит словами Иисуса: «если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни». Если верить Иоанну, приводящему эти слова, ученики так были ими напуганы, что многие из них навсегда отошли от Иисуса (6:48–66).

В 1926 году А.Н. Уайтхед сокрушался о том, что «недостает четкого и ясного разделения между христианством и грубыми причудами старых племенных религий» (“Christianity lacks a clear–cut separation from the crude fancies of the older tribal religions”).

Протестантский богослов Рудольф Бультман искренне признавал, что евангельский рассказ слишком походит на все эти мифы о смерти и воскресении, чтобы не быть одним из них. И, несмотря на это, он хотел считать себя верующим, адептом чисто «экзистенциального» христианства, очищенного от всего того, что современному человеку представляется немыслимым «в эпоху автомобилей и электричества».

Чтобы извлечь из этой мифологической капсулы экстракт квинтэссенции христианства, Бультман предпринял хирургическую операцию, которую окрестил Entmythologisierung–демифологизацией. Он безжалостно выковыривал из своего credo все, что ему представлялось мифологией. Эту операцию он считал объективной, бесстрастной, строго логической. В действительности же он не только за автомобилями и электричеством, но и за самой мифологией признавал право вето на христианское откровение.

Евангельские события, связанные со страстями и воскресением Иисуса Христа, больше всего напоминают мифологические повествования о смерти и воскресении. Но разве можно демифологизировать пасхальное утро, не перечеркивая при этом само христианство? Если верить святому Павлу, такое невозможно: «Если Христос не воскрес, то вера ваша тщетна…» (1 Кор 15:17).

* * *

Несмотря на все свое рвение, компаративизм старых этнографов так и не преодолел стадию «импрессионизма». Интеллектуальная мода и политический оппортунизм привели к тому, что судорожные поиски сходных черт в нашу постколониальную эпоху сменились не менее судорожным прославлением различий. Эта перемена представляется важной, хотя в действительности не значит ровно ничего.

О миллиардах стебельков травы, растущей в прериях, можно сказать как то, что они все похожи, так и то, что они все различны. Эти формулы тождественны друг другу[6].

«Плюрализм», «мультикультурализм» и прочие актуальные варианты современного релятивизма в принципе согласуются с тезисами старых этнографов–компаративистов, но лишают смысла жестокие споры прошлых лет. Теперь можно без всяких затруднений восхищаться «оригинальностью» и «креативностью» всех культур и религий.

Сегодня, как и вчера, большинство наших современников рассматривает сведение христианства к мифу как следствие необходимого и необратимого эволюционного процесса, который апеллирует к единственному до сих пор еще признаваемому типу знания — научному. Хотя мифическая природа Евангелий пока еще научно не доказана, это все равно рано или поздно произойдет.

Но так ли это на самом деле?

На самом деле верно обратное. Приравнивание библейских и христианских текстов к мифам является ошибкой, и это легко доказать. Мы можем представить неопровержимое различие между иудео–христианством и мифами, и это будет основной задачей данной книги.

При слове «доказательство» весь мир становится по стойке смирно — и христиане в этом не отстают от атеистов. Принципы веры ни в коем случае нельзя пытаться доказать, — утверждают они. Но кто говорит о религиозной вере? То, что я пытаюсь доказать, не имеет, по крайней мере напрямую, ничего общего с принципами христианской веры. Мои рассуждения распространяются на факты, относящиеся к человеческой жизни, отталкиваются от религиозной антропологии, а не от богословия. Они руководствуются обычным здравым смыслом и опираются только на неопровержимые факты.

Для начала нам нужно возобновить знакомство если не со старым компаративистским методом, то, по крайней мере, с идеей компаративизма. Серия провалов показала несостоятельность не самого принципа компаративизма, а его одностороннего применения, которое на рубеже XIX и XX веков было свойственно антирелигиозным этнографам.

Ненависть к христианству принуждала их опираться в своих исследованиях исключительно на мифы. Для них мифы были чем–то известным, к чему они сводили Евангелия, предполагаемые неизвестными, за которыми некоторые признавали определенную правоту. Говорили, что если бы верующие правильно пользовались своим разумом, они признавали бы мифическую природу своих верований.

Этот метод предполагал такую степень овладения мифологическим материалом, какого у этих этнографов не было. Они были неспособны точно сказать, что именно они понимают под мифами.

Чтобы снова не оказаться в этом тупике, необходимо совершить разворот и начать с Библии и Евангелий. Речь идет не о предпочтительности иудео–христианской традиции и заведомом принятии ее исключительности, а скорее о том, чтобы сперва определить все точки соприкосновения и схождения между мифическим и библейско–евангельским материалом.

Анализ библейских и евангельских текстов в первой части работы (главы 1–3), который последовательно подводит к вопросу о мифе во второй части (главы 4–8), дает мне возможность продемонстрировать, что за всеми сближениями и сравнениями стоит некая внетекстуальная реальность. Существует некий «референт», как говорят лингвисты, всегда более или менее одинаковый, и это — коллективный процесс, специфический феномен толпы, приступ единодушного миметического насилия, который случается с архаическими сообществами как пароксизм некоторого социального кризиса. Если это насилие действительно совершается при полном единодушии, оно каждый раз приводит к завершению кризиса и всеобщему примирению под эгидой общей враждебности к ни в чем не повинной жертве, которую мы привычно называем «козлом отпущения».

Я не только не пытаюсь приуменьшать сходства между мифами и иудео–христианством, но более того, показываю их