Американцы и все остальные: Истоки и смысл внешней политики США - Иван Иванович Курилла

же США пришли в Европу со своими военными базами, планом Маршалла, Голливудом и «Макдоналдсом» — и стали для европейцев одной из обычных, пусть очень мощных, держав, утратив притягательность недосягаемой утопии. Связь военной мощи и экономического проникновения была совершенно очевидной. «Невидимая рука рынка никогда не работает без невидимого кулака — “Макдоналдс” не мог бы процветать без “Макдоннел-Дугласа”, производителя истребителя F–15», — писал позднее видный американский журналист Томас Фридман[175].

Знакомство с реальными Соединенными Штатами означало для многих разочарование в стране, не вполне отвечавшей идеальному представлению о ней. В Западной Европе это разочарование породило антиамериканизм, вызванный более близким знакомством с Америкой, оказавшейся не соответствующей ожиданиям европейцев и тому образу, который у них сложился: такова была плата за превращение страны-образца в глобальную державу.

Более того, послевоенная Западная Европа была переустроена на демократических и в основном республиканских принципах, и американский пример перестал быть уникальным. Отныне демократизация вовсе не означала обязательную американизацию — моделей стало много, и страны, охваченные новыми глобальными волнами, сметавшими авторитарные режимы, могли выбирать другие образцы.

«Американская исключительность» означала доселе американский «особый путь», опыт демократического самоуправления, однако в послевоенный период этот особый путь превратился в универсальную столбовую дорогу истории, по которой двинулось большинство стран Западной Европы. Другими словами, Соединенные Штаты перестали быть уникальной моделью государства именно тогда, когда получили возможность распространять свою модель с помощью экономического и военного давления. Европейский взгляд на США с этого времени сосредоточен на «проекции американской силы», а не на общественном устройстве этой страны, в котором привлекательные стороны перестали быть уникальными, а «исключительность» США теперь скорее воспринималась с точки зрения негативных сторон американского опыта, таких как сегрегация. В стране по-прежнему было много привлекательного и исключительного, но привлекательное больше не было исключительным, а исключительное — привлекательным.

Создание НАТО превратило США в «провайдера безопасности» для западноевропейцев, а эта роль также вызывала у них ощущение зависимости и недовольство. В совокупности эти факторы провоцировали антиамериканизм — новое явление, незнакомое довоенному миру. Для недовольных американским доминированием на первый план вышли настоящие или воображаемые недостатки Америки: отсутствие высокой культуры, жажда наживы, расовое неравенство и сегрегация.

Французский историк Амори де Риенкур описывал в 1957 году «американского эксперта, советника, офицера, дипломата и бизнесмена» как «современного римлянина». Андре Виссон, американский писатель, родившийся в Европе, соглашался, что долг Соединенных Штатов — поддерживать порядок, как это делали когда-то римляне, однако европейцы отказывались признавать, что культурный центр мира тоже переместился в Америку. «Поэтому они были вольны презирать Америку, точно так же, как греки свысока смотрели на Рим»[176].

Американские власти пытались исправить ситуацию, создавая органы пропаганды в европейских странах и прежде всего в оккупированной Германии.

Америка представлялась в мире «культурной пустыней, нацией жующих жвачку, разъезжающих на “шевроле”, одетых от DuPont обывателей», и новые культурные учреждения США в Германии старались изменить это представление. Некоторые клише оказалось особенно трудно отбросить. Когда один из лекторов Американского дома излагал свою точку зрения о «современном положении негров в Америке», на него посыпались вопросы, и часть из них «не была продиктована доброй волей»[177].

Холодная война задавала рамки международных отношений, в которых Соединенные Штаты оказывали поддержку правым режимам, иногда вполне террористического толка, и сами помогали совершать антикоммунистические перевороты в странах Латинской Америки и Юго-Восточной Азии[178]. В силу тайного характера операций ЦРУ они не нуждались во «вписывании» в дискурс распространения свободы, и по меньшей мере в некоторых известных случаях перевороты устраняли популярных и демократически избранных лидеров, угрожавших вполне материальным интересам американских компаний, как это произошло в Иране, где с помощью американских и британских спецслужб было свергнуто правительство премьер-министра Ирана Мохаммеда Моссадыка и укрепился авторитарный монархический режим шаха Пехлеви. Исследователи считают, что резко антиамериканский настрой исламской революции 1979 года был вызван в значительной степени ролью ЦРУ в свержении Моссадыка[179]. Эта роль выходила на первый план в восприятии США жителями этих регионов, заслоняя в их глазах «американскую модель демократии».

Выставки, концерты и спортивные соревнования были способом помериться «мягкой силой», однако они не могли скрыть от внешнего взгляда конфликты внутри общества, его несоответствие заявленной роли образца для остального мира. И тут самым слабым местом американского лидерства была проблема гражданских прав, а именно ущемление прав черного населения. Гражданские права стали проблемой международной политики, в большой степени превратившейся в годы холодной войны в соперничество США и СССР за умы и сердца человечества.

Уже в январе 1948 года профессор Корнеллского университета и член президентского совета по гражданским правам Роберт Кушман в статье, опубликованной в The New York Times Magazine, описал дилемму, перед которой оказались Соединенные Штаты. Он писал: «…[наша] нация стала самым сильным защитником демократического образа жизни, в противоположность принципам тоталитарного государства. Очень неприятно, когда русские сообщают о наших непрекращающихся судах Линча, о наших законах и обычаях Джима Кроу, нашей антисемитской дискриминации и нашей охоте на ведьм, но разве это неправда?»[180]

Когда в 1958 году суд Алабамы приговорил чернокожего Джимми Уилсона к казни на электрическом стуле за ограбление женщины, на которую он работал, на сумму 1 доллар 95 центов, эта новость вызвала огромный международный резонанс. В передовицах газет Эфиопии, Ганы и других африканских стран выражалось недоумение по поводу жестокости приговора, норвежские домохозяйки и канадские судьи подписывали петиции в защиту Уилсона, а ямайская молодежь пикетировала американское консульство. По образу Америки как страны справедливого суда был нанесен удар. Пресс-секретарь американской Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения Джон Морселл выражал уверенность, что прискорбным случаем «не преминут воспользоваться коммунисты» (и газеты стран Восточного блока, конечно же, им воспользовались).

Угроза падения привлекательности американского примера (особенно для стран Африки, в которых подходил к концу период колониального управления) заставила действовать государственного секретаря США Джона Фостера Даллеса. Обеспокоенный депешами со всех концов земли, он обратился к губернатору штата Алабама Джиму Фолсому с требованием вмешаться в ситуацию. Сразу же после того как Верховный суд Алабамы подтвердил приговор, Фолсом помиловал Уилсона[181]. Федеральное правительство недвусмысленно поддержало движение за гражданские права на Юге, а через несколько лет даже вводило войска в города Юга, чтобы обеспечить равноправие афроамериканцев.

Окружающий мир всегда влиял на Соединенные Штаты: в конце концов, они были нацией иммигрантов, и новые потоки переселенцев несли с собой знания и обычаи своих стран и народов. Однако американцы в первом поколении, как правило, не попадали в политическую или культурную элиту страны, а их