Пепел Бессмертия. Том 1 - Один Слав

В несколько приёмов он снял и спрятал в неглубокой яме изношенную одежду, в которой прошёл всё это время. Ткань истёрлась и во многих местах насквозь пропиталась грязью и лесным запахом. Плащ, когда то защищавший от ливня и ветра, теперь был изорван по диагонали на плечах и по подолу, местами держался на последних нитках. Всё, что могло выдать его прошлое — бывшая одежда, плащ, старая повязка от клейма, не пригодившийся сигнальный салют, пустые глиняные сосуды, — он аккуратно сложил и закопал отдельно, с той тщательностью, с какой прячут самое уязвимое.

Теперь на нём остался второй комплект одежды, который он берег ради этого дня: обыкновенная туника и штаны с налётом времени и дороги, без явных заплат, рваных мест и броских деталей.

Перед тем как продолжить путь, Хан Ло подошёл к мутной дождевой луже, склонился и всмотрелся в своё отражение. Клеймо на лбу исчезло полностью — осталась лишь бледная полоса, похожая на след от старого ожога. Теперь, даже если кто то и всмотрится ему в лицо, ни о чём догадаться не сможет.

Всё, что осталось при нём, — небольшой дорожный мешок из плотной ткани. Внутри лежали несколько дикорастущих корней, клубень, найденный в лесу, и пара едва не испортившихся диких плодов. Пищи оставалось немногим больше, чем требовалось, чтобы не упасть с ног. На самом дне мешка покоился маленький кожаный мешочек — тот самый, когда то украденный ночью в доме надзирателей. Внутри звякнули тяжёлые металлические пластинки разной формы: возможно, это были местные деньги, а возможно, и нет, — но другого резерва для новой жизни у него не было.

Путь к городу Хан Ло преодолел не спеша, осторожно выбирая маршрут так, чтобы не привлекать лишнего внимания. За последние часы ему всего пару раз попадались оборванцы и земледельцы, гнавшие скот к водопою, — те лишь скользили по нему взглядом.

На дальней окраине, где дорога раздваивалась и вела к городским воротам, он заметил впереди старика с быком, тянувшим низкую телегу. Тот остановился у края тракта, пытаясь продеть новую верёвку вместо лопнувшей, а пара корзин с фруктами, оставшихся без крепления, не умещалась на телеге и грозила скатиться под откос.

Хан Ло ещё раз огляделся по сторонам, убедился, что до ворот далеко, стражу отсюда не было видно и никто за окраиной не наблюдал. Лишь после этого он сделал шаг навстречу и заговорил:

— Позвольте помочь, — спокойно предложил он старику. — Корзины можно донести до ворот, если угостите фруктом.

Старик с облегчением вздохнул, порылся в сумке и протянул ему плотную, тяжёлую на вид сливу, по форме напоминавшую яблоко.

— Не откажусь от помощи! — с простым доверием сказал он. — Фрукты мои бери, сколько унесёшь, только донеси до лавки — сын скоро встретит.

Подхватив тяжёлую корзину, Хан Ло пошёл рядом, стараясь не отставать от телеги, которую неторопливо тянул бык. Старик не умолкал, жалуясь на дороговизну места на базаре, капризы погоды и нынешний урожай. Хан Ло отвечал коротко, больше прислушиваясь и прикидывая, как теперь он войдёт в город не один, а вместе с местным.

Приближаясь к воротам, он впервые как следует рассмотрел городские стены: издали их силуэты казались размытыми, будто сам город вырос из тех же серых камней, что лежали вдоль обочин. Уже ближе к проёму в стене он заметил, что рядом с воротами вывешены портреты — грубо нарисованные углём лица, кое где дополненные списками и особыми приметами. Ещё издали Хан Ло позволил себе внимательно, но без излишнего любопытства пробежать по ним взглядом: ни его нынешнего лица, ни старой маскировки среди разыскиваемых не оказалось.

Бык тем временем всё так же тянул телегу к проходу. Стражников оказалось не меньше восьми: четверо у самих ворот, остальные — на стене и чуть поодаль. Никто из них не задержал взгляд на старике с телегой и сопровождающем его юноше дольше пары секунд.

Через ворота они прошли без задержек: стража была куда больше занята караванщиками, тяжёлыми возами и спорящими торговцами. Для раннего часа, когда базар только разворачивался, поток людей был достаточно плотным, и ещё один человек с корзиной фруктов в руках нисколько не выделялся.

За воротами суета сразу стала заметнее, но у самой стены не было ни прилавков, ни тесных рядов — лишь спешащие по делам горожане с тюками, рабочие с носилками да пара мальчишек, крутившихся неподалёку.

Старик вскоре нашёл сына, и они вместе направились в сторону базара. Когда телега остановилась, а корзины свалили с борта, сын с искренней благодарностью пожал Хан Ло руку, протягивая несколько гладких яблок:

— Спасибо за помощь, друг. Мы бы точно не донесли всё сами.

Старик добавил, вручая ему свёрток с фруктами:

— Выручил по настоящему. Путь — вещь тяжёлая, а добрые люди не на каждом шагу попадаются.

— Удачной торговли, — ответил Хан Ло, принимая свёрток и мягко растворяясь в людской толпе.

Он не стал сразу покидать базар.

Гул голосов, запахи дыма, пряностей, сырой земли и свежих овощей после недавних дождей — всё это не отталкивало, а, напротив, притягивало. Базар был таким местом, где люди болтали без умолку, спорили, жаловались, хвастались. Здесь привыкли говорить вслух всё, что накипело. А значит — здесь можно было узнать куда больше, чем в любом официальном доме.

«Базар и трактир, — подумал Хан Ло, — два лучших места, где можно собрать сведения, не задавая ни единого вопроса. Нужно только быть рядом и слушать».

Он медленно двинулся вдоль рядов, не торопясь. Свёрток с фруктами теперь лежал в мешке, руки были свободны, шаг — внешне расслабленным. Со стороны он выглядел просто ещё одним парнем с дороги, чуть усталым, но ничем не примечательным.

Сначала ему бросились в глаза грубые прилавки, сбитые из неровных досок, и шкуры, натянутые от солнца. На одних рядах лежали корнеплоды, связки сушёных трав, горки зерна. На других — глиняная посуда, ножи с грубой шлифовкой, простая одежда, верёвки, корзины. В узком ряду сбоку торговали рыбой: тяжёлый влажный запах, холодные блестящие туши на деревянных настилах, мелкая чешуя, прилипшая к пальцам продавцов.

Рядом, под навесом, какая то женщина продавала горячую похлёбку: из деревянного чана тянулся пар, пахло варёным нутом, луком и чем то жирным, терпким. Люди останавливались, отдавали монету, садились на корточки у стены и, дуя на ложки, ели молча, с видом людей, ценящих любой горячий глоток.

Он шёл дальше. И слушал.

— Я ж тебе говорю, медные листья подорожали! — возмущался один