Сын ХАМАСа - Мусаб Хасан Юсеф

И в тот момент, когда казалось, что большего хаоса быть уже не может, над местом побоища загрохотал дизельный двигатель танка «Меркава» мощностью тысячу двести лошадиных сил. Выстрел из его пушки сотряс воздух, подобно сверхзвуковому хлопку.

Танк отвечал силам ПА, которые начали стрелять в сторону солдат Армии обороны Израиля. Когда танк двинулся вперед, телохранители подхватили организаторов демонстрации и потащили их в более безопасное место. Холм под нашими ногами быстро усеивали куски разорванных тел, пока я пытался довести отца до машины. Наконец, добравшись, мы быстро сели в машину и помчались в сторону Рамаллы – в больницу, которая оказалась переполнена ранеными, умирающими и мертвыми. Мест не хватало. Красный Полумесяц организовал снаружи пост в отчаянной попытке спасти как можно больше людей до того, как они смогут попасть внутрь. Но этого явно было мало.

Стены и полы больницы были залиты кровью. Люди, пробираясь по коридорам, оскальзывались на ней. Мужья и отцы, жены, матери, дети рыдали от горя и рычали от ярости.

Удивительным было, что, несмотря на горе и гнев, люди, похоже, были благодарны палестинским лидерам – таким, как мой отец, пришедшим разделить с ними весь этот ужас. Тем не менее это были те же палестинские лидеры, что привели их с детьми на бойню, как коз, после чего отошли на безопасное расстояние и стали наблюдать за расправой издали. Это вызвало во мне отвращение сильнее, чем запекшаяся кровь.

И это была лишь одна из демонстраций. Вечер за вечером мы сидели перед телевизором и слушали бесконечную литанию по умершим. Десять в этом городе. Пятеро в том. Еще двадцать – в другом.

Я посмотрел репортаж об одном парне по имени Шада, который сверлил по рабочей надобности отверстие в стене здания напротив происходившей демонстрации. Израильский наводчик танка увидел его и подумал, что дрель в его руках – это пистолет. Он выстрелил танковым снарядом и попал Шаде в голову.

Мы с отцом отправились в дом убитого. У него была красивая молодая жена. И это еще не самое плохое. Палестинские лидеры, пришедшие утешать вдову, стали ссориться друг с другом из-за того, кто прочитает проповедь на похоронах Шады. Кто будет отвечать за прием скорбящих в течение трех дней? Кто возьмет на себя питание семьи? Все они называли Шаду «нашим сыном» и пытались доказать, что он был членом именно их фракции, заодно утверждая, что именно их фракция участвует в интифаде больше других.

Конкурирующие группировки затевали нелепую перебранку из-за мертвых. И в большинстве случаев этими мертвыми были люди, не имеющие никакого отношения к движению. Это были простые люди, которых захлестнула волна гнева и ярости. А многие другие – такие, как Шада, – просто оказались в неудачном месте в неудачный момент.

Все это время арабы по всему миру сжигали американские и израильские флаги, проводили демонстрации и вливали миллиарды долларов в палестинские территории, надеясь покончить с оккупацией. За первые два с половиной года Второй интифады Саддам Хусейн выплатил тридцать пять миллионов долларов родственникам палестинских мучеников – по десять тысяч долларов семье любого, кто погибал в боях с Израилем, и по двадцать пять тысяч семье каждого террориста-смертника. Много разных слов можно произнести об этой бессмысленной битве за права на землю и недвижимость. Но о том, что жизнь ценилась дешево, язык сказать бы не повернулся.

Глава восемнадцатая

Особо опасен

2001

Палестинцы больше не винили в своих бедах Ясира Арафата или ХАМАС. Теперь в гибели детей они обвиняли исключительно Израиль. Но я все равно не мог отделаться от главного вопроса: почему эти дети вообще оказывались там? Куда смотрели их родители? Почему матери и отцы не удерживали их дома? Эти дети должны были сидеть за партами в школе, а не бегать по улицам и швырять камни в вооруженных солдат.

– Почему вы отправляете детей на смерть? – спросил я отца в конце одного особенно ужасного дня.

– Мы их не отправляем, – ответил он. – Они сами туда рвутся. Посмотри хотя бы на своих братьев.

По моей спине пробежали мурашки.

– Если я узнаю, что кто-то из братьев выходил на улицу и кидал камни, я сломаю ему руку, – сказал я. – Уж лучше сломанная рука, чем гибель.

– Правда? Возможно, тебе будет интересно узнать, что вчера они кидали камни, – небрежно ответил отец.

Я не мог поверить, что для нас теперь это стало обычным делом.

Четверо братьев уже вышли из детского возраста. Сухейбу шел двадцать второй год, Сейфу исполнилось восемнадцать. Оба могли загреметь в тюрьму. Шестнадцатилетний Увейс и четырнадцатилетний Мухаммед были достаточно взрослыми, чтобы умереть от пуль. И они не могли этого не осознавать. Но когда я начал их расспрашивать, они стали отрицать, что бросали камни.

– Послушайте, все очень серьезно, – сказал я. – Я давно не задавал вам трепку, думая, что вы повзрослели. Но вы точно у меня получите, если я узнаю, что вы ходите на демонстрации.

– Вы с папой тоже ходите на демонстрации! – запротестовал Мухаммед.

– Да, мы ходили. Но мы не бросали камни.

В разгар этих событий – особенно с учетом крупных чеков, поступавших от безжалостного диктатора Ирака Саддама Хусейна, – ХАМАС вдруг обнаружил, что утратил монополию на террористов-смертников. Теперь таких же террористов производили «Исламский джихад», «Бригады мучеников Аль-Аксы», секуляристы, коммунисты и атеисты. Все они стали соревноваться друг с другом, кто убьет больше израильских мирных жителей.

Проливалось огромное количество крови. Я не мог спать. Я не мог есть. Я больше не смотрел на это глазами мусульманина, палестинца или даже сына Хасана Юсефа. Теперь я видел и глазами израильтянина. И, что еще важнее, я наблюдал за бессмысленными убийствами глазами Иисуса, который мучился за тех, кто погибал. Чем больше я читал Библию, тем яснее видел эту основополагающую истину: любить и прощать врагов – это единственный реальный способ остановить кровопролитие.

Но как бы сильно я ни восхищался Иисусом, я не верил своим друзьям-христианам, пытавшимся убедить меня, что он – Бог. Аллах был моим Богом. Однако осознанно или нет, но я все более принимал нравственные законы Иисуса и отвергал заветы Аллаха. Ускорило мой отход от ислама лицемерие, которое я наблюдал повсюду вокруг себя. Ислам учил, что преданный слуга Аллаха, ставший мучеником, попадает прямо в рай. Никаких допросов и пыток странными ангелами в могиле. И внезапно выяснилось, что любой убитый израильтянами – будь то формальный мусульманин, коммунист или даже атеист, – уже готовый святой мученик. Имамы и