Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

об отсутствии свободы воли и верить, что судьба правит всем, или пытаться решить проблемы с опорой на критическое мышление, курс по которому сейчас как раз со скидкой на модной платформе по обучению всему за короткий срок? Как много вопросов и как мало ответов.

Многообразие нарративов и повседневных практик, связанных с диспозитивом солюшионизма, возводят строительные леса неолиберального селф-менеджмента, предлагая растерянному субъекту многообразие технических решений на все случаи жизни. К вашим услугам нейросети, способные выдать вам план «идеальной жизни» на пять лет или стать менеджерами полностью автоматизированных «темных фабрик»[120] где-то в китайской провинции; растущий как на дрожжах рынок селфхелп-литературы, начинающейся со слова «как»; многообразие коротких роликов в TikTok на самые разные темы, от кулинарных рецептов до тренировки скиллов для съемок роликов в TikTok; рабочие тетради по КПТ; разнообразные приложения и сервисы, которые аккомпанируют самым разным аспектам жизни человека, формируя квантифицированное Я неолиберального субъекта достижений. Концепции надзорного капитализма (Ш. Зубофф), капитализма платформ (Н. Срничек), технофеодализма (Я. Варуфакис), также кибернетическая гипотеза («Тиккун») и концепция общества контроля (Ж. Делёз, Ф. Гваттари) в той или иной форме осмысляют архитектуру капиталистического общества с его репертуаром технических решений, тесно связанных с новыми моделями децентрализованного контроля и управления современным субъектом. Все эти и многие другие аспекты гипертехнологизации рыночного общества тесно связаны с работой диспозитива солюшионизма.

В своей работе «Кибернетическая гипотеза» группа «Тиккун» разворачивает рассуждения о специфических формах технологического управления, отсылающих к некогда популярной в СССР идее кибернетического управления сложными динамическими системами, основанного на принципах обратной связи. Задолго до появления рекомендаций в интернете и обилия таргетированной рекламы уже существовали поиски сугубо инженерных решений в качестве универсального способа устранения любых заторов и затыков в функционировании техносоциальных систем.

«Тиккун», рассуждая о связи между повышением толерантности к рискам и интервенциями со стороны различных решений, обеспечивающих безопасность, дающих подсказки и лайфхаки по устранению различных проблем в жизни отдельных индивидов, наглядно раскрывают взаимодействие между унификацией предлагаемых проектируемому потребителю решений и отказом от любых форм внутреннего протеста:

И под предлогом постоянного присутствия в системе риск становится идеальным инструментом для утверждения новых форм власти, которые содействуют все более возрастающему влиянию механизмов на индивидов и коллективы[121].

Обращаясь за проектом идеальной жизни к ChatGPT, человек хочет избежать рисков, связанных с движением бремени жизни наугад, что несут растерянные индивиды, вынужденно проживающие свои хрупкие жизни в режиме управления рисками. Также адепты движения Quantified self активно используют различные сервисы и технические устройства для контроля за собственным здоровьем, отдавая на технический аутсорсинг различные аспекты своих повседневных практик заботы о себе, тем самым интегрируя множество технических приспособлений в свою жизнь. В каком-то смысле индивид в радикальной версии современного человека упраздняется до функции нейросетей и превращается в homoGPT. По мере развития и вездесущего распространения нейросетей число фанатов искусственного интеллекта увеличивается настолько стремительно, что эксперимент Джона Сёрла «Китайская комната» уже никого не впечатляет. Инструментальная рациональность в качестве предпочтительного способа воспринимать собственное существование усиливает тенденцию производства субъективности homoGPT (или SMART-человека).

HomoGPT создан по образу и подобию нейросетей и доверяет свою жизнь умным машинам. Верующий в могущественные нейросети, homoGPT при возникновении любой проблемы делегирует свой запрос ИИ, чтобы избежать тягот интеллектуального усилия или дилеммы экзистенциального выбора. SMART-человек знает все, но ровно до тех пор, пока соединен со своим нарциссическим технорасширением. Он находится под предводительством техносилы и вспоминает, что ему пора выпить стакан воды, ответить на рабочий мейл, принять лекарство или позвонить родителям, благодаря напоминаниям умного электронного помощника. Живому общению SMART-человек предпочитает переписки, чтобы оставалось время для обдумывания ответа (машиной).

Тяга к знанию, которое не делегируется машине, у SMART-человека распространяется в основном на сферы улучшения пользовательских навыков и заработка, ведь, помимо умных часов и умных колонок, есть целые умные дома – SMART-человеку есть куда стремиться! Как выразился Виктор Мазин, «машина – будь то смартфон или навигатор – знает, что грамматизация в первую очередь касается машин, а оборотной стороной оказывается пролетаризация того, кто называет себя пользователем»[122]. Знание становится прерогативой умных девайсов, а сами эти девайсы – технопротезами человека, с одной стороны, уже от него неотделимыми, с другой, по-прежнему инородными, с ним не сросшимися.

Отправляясь в постель в конце дня, SMART-человек вынужден расстаться со всеми своими техноулучшаторами, превращаясь в кого-то вроде оператора: он должен позаботиться об исправности и подзарядке всех своих «протезов», чтобы не сойти с ума, когда умные девайсы выйдут из строя или подчинения. Картезианскую формулу субъекта «я мыслю, следовательно, существую» сегодня можно представить как «я существую там, где я оцифрован, а мыслит за меня машина». Когда homoGPT выходит из дома без смартфона или другого цифрового устройства, он сталкивается с сепарационной тревогой маленького ребенка, знания и умения которого содержатся у его матери.

Многообразные переплетения во взаимодействиях человека и технологий, которые активно изучает социология науки и техники (STS), фиксирует усложняющуюся реконфигурацию отношений человека и машины, где человек уже не просто использует те или иные технические устройства, но взаимодействует с ними[123]. Летающие дроны, роботы-пылесосы и, конечно же, все более плотно интегрирующиеся в повседневную жизнь нейросети становятся полноценными участниками, собеседниками и помощниками, при этом незаметно устраняя саму нужду в самоуправлении под соусом оптимальных и простых технических решений в любом аспекте существования человека.

Автор концепции технологического солюшионизма (tech-solutionism) Евгений Морозов критически осмысляет рост технократического оптимизма в духе Илона Маска и амбассадоров усиления влияния технологий на повседневную жизнь. Суть его критики сводится к тому, что стремление обычных людей и различных институций опираться на технологии как на универсальные и простые решения любых сложных социальных или экзистенциальных проблем вызывает много вопросов. Восприятие интернета как доступа к любой информации или цифровых технологий как универсального решения любых задач выступает следствием технологического редукционизма, предлагающего воспринимать жизнь человека в примитивно бихевиористской антропологической модели стимул-реактивного поведения. Именно этот сценарий усиливает логику интеграции технологий в комплекс психополитических инструментов неолиберальным производством субъективности, основанном на проектировании потребительского опыта, ведущим к унификации форм жизни, где именно эта форма опыта остается единственно преобладающей. В такой интерпретации субъективности диспозитив технического солюшионизма представляет собой смесь простых технических решений и магического мышления, ориентированного на поиск волшебных таблеток в любой непонятной и вызывающей дискомфорт ситуации.

Тягостное несение повседневного бремени экзистенциального выбора, проживание сложных эмоциональных состояний, связанных с широкой палитрой переживаний в живых отношениях с другими людьми, близкими и дальними, непредсказуемые повороты судьбы, порой тяжелый нравственный выбор в непростых обстоятельствах или социально-экономические катаклизмы, регулярно случающиеся в