Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

для здоровья побочных эффектов, полностью отдаваясь во власть сюрреалистических образов. В связи с чем Ганс Магнус Энценсбергер метко замечает, что превращение потребления в зрелище является чудовищной карикатурой на предвосхищенную утопию, которая никогда не случится в реальности[109]. Пока вы включены в потребление впечатлений и верите в новый опыт, который будет еще лучше прежнего, вы воображаете возможное счастье, не думая о том, что оно не приключится в той форме, которую вам продают на экране смартфона в очередной рекламе или сториселлинге модного инфлюенсера. Порабощенное воображение спроектированного потребителя оказывается во власти диспозитива перформативности, ускользающая от осознания власть которого позволяет удерживать внимание в мире грез и фантазий с давно утраченной почвой под ногами, вновь и вновь воспроизводя упраздненного индивида в магнетической прикованности к потокам визуального контента.

§ 20. Диспозитив креативности. Культ инноваций и нетривиальных решений

Приступая к рассмотрению очередного инструмента психополитического управления, невольно испытываешь когнитивный диссонанс. Привычное отношение к творчеству как к способу привнести в повседневную механическую рутину интерес и оживить ее ставится под вопрос. Как только мы переходим от милых увлечений и хобби, будь то вязание, игра на фортепиано или коллекционирование виниловых пластинок, к тому, как именно креативность вплетена в структуру рыночной экономики и как именно эта структура определяет условия для производства креативной субъективности, то мы оказываемся в особой герменевтике с иным словарем. Вслед за Витгенштейном нам нужно прояснять вновь и вновь правила языковой игры и характерный для нее словарь, отказываясь от привычного словоупотребления, инерция которого лишает возможности понять, как обстоят дела в повседневной жизни предпринимателя самого себя, которому негласно предписано стремиться к поиску нетривиальных подходов и проявлению креативного мышления в решении самых разных вопросов, от контент-плана для личного блога до амбициозного стремления найти свой «голубой океан»[110], став пионером нового рынка.

В условиях текучей современности сама жизнь волей-неволей все больше вынуждает к проявлению творческих способностей, исключая долгосрочную опору на существующий опыт и понимание происходящего. Фредрик Джеймисон, осмысляя культурную логику позднего капитализма, подчеркивает ситуативный характер любых интерпретаций, нарративов или практик, возникающих в социальной среде, где логика рыночной конкуренции обрекает всех и каждого постоянно находиться в поиске чего-то особенного и необычного. Сами нарративы и любая творческая деятельность, связанная с их созданием, мутируют и, разворачиваясь в логике гибкой изменчивости, подталкивают к постоянному созданию чего-то нового, даже если это новое всего лишь хорошо забытое старое, в духе очередной моды на что-то из прошлого:

…старые уровни входят в различные новые и непостоянные отношения и сложные структурные корректировки. Они могут варьироваться от замены того или иного уровня друг с другом…[111]

Эта изменчивая непредсказуемая среда текучей современности и турбулентность рыночного общества разворачивается в многообразии нарративов, повседневных практик и способов отношения к ситуации из различных исследовательских позиций и идеологических оптик. Среди них: употребление выражения «креативная экономика»; культ инноваций и стартапов-единорогов; необходимость постоянно проявлять творческую оригинальность в создании контента для соцсетей с целью привлечения аудитории; постоянное обновление модных трендов как в фешен-индустрии, так и в самых разных культурных сферах. Создание персональной эстетики в контексте выделяющейся перформативной аутентичности также требует креативности: переработка забытых тем в сериалах и киноиндустрии; стремление отельного бизнеса стать не только местами отдыха, но и оригинальными местами для творческого досуга (от музейных экспозиций в лобби до нетривиального сочетания природных локаций, этноаутентичности и практик новой духовности в ретрит-центрах). Эти и многие другие формы творчества мутируют и преломляются в диспозитиве креативности, существенно влияющем на производство субъективности человека в наше время.

Если в эпоху массового товарного производства в послевоенное время люди, озадаченные нормализацией жизни после длительного периода выживания, ориентировались на удовлетворение базовых потребностей, то в новом смещении интересов к тому, что в пресловутой пирамиде Маслоу располагается на более высоких уровнях, оказывается в приоритете. Эстетические и духовные потребности вплетены в сложную динамику проектирования потребительского опыта, формируемого в логике диспозитивов саморазвития и перформативности. Человек, увлеченный созданием уникального бизнес-проекта своей жизни, также стремится к необычному опыту и постоянному обновлению впечатлений, от скроллинга цифровой ленты в поисках новых смешных видео до посещения необычных отелей в надежде на вау-эффект от пребывания в удивительной локации с неожиданными дизайнерскими решениями в интерьере и шикарным видом из окна.

Недавно в одном из отелей Тбилиси мы наблюдали в лобби выставку-продажу картин подающих надежды и пока еще неизвестных художников. Перед входом в ресторан или в ожидании своего заказа можно было созерцать изображение кота, нарисованного в манере позднего Пикассо, или озадачиться вечным вопросом к художникам-авангардистам «Что автор имел в виду?», рассматривая численно-буквенную последовательность на черном фоне прямоугольного холста и недоумевая, почему все это стоит 600 евро. Так или иначе, антураж с заявкой на креатив уверенно выделяет локацию и производит нетривиальное впечатление именно в связи с этим дизайн-решением в интерьере, позволяющим посетителям ресторана и гостям отеля ощутить свою причастность к высокому искусству, одновременно удовлетворяя широкий репертуар потребностей, от базовых до эстетико-духовных.

Андреас Реквиц объясняет всплеск креативности нашей эпохи акцентуацией особенного в индивидуализированных практиках и разнообразных культурных формах:

В институциональном ядре сингуляризации и культурализации экономики позднего модерна находится то, что называют культурной индустрией, культурной экономикой или креативной экономикой. Креативная экономика является движущей силой постиндустриальной экономики[112].

Общество, ориентированное на опыт, а не обладание вещами, становится более требовательным к чему-то особенному. Редко кто хочет смотреть один и тот же фильм несколько раз или слушать несколько треков в плейлисте изо дня в день. Желание нового и интересного образует фактуру модного общества, где, по выражению Жиля Липовецки, именно система моды задает фактуру повседневных практик и стилей жизни. Мне как-то попался ролик, где девушка-азиатка в розовом платье находится на берегу небольшого озера. Она приехала туда на розовой машине и затем надувает розовый плот-палатку, спуская его на воду. В следующую секунду в ней появляются кот, множество маленьких гаджетов и даже блютус-колонка с приятной музыкой. Еще мгновение – и она рыбачит, а затем готовит пойманную рыбу. Все это сопровождается кадрами, снятыми с дрона, который она же запустила. Эта прекрасная история демонстрирует работу воображения, которое подталкивает человека к фантазии «я хочу так же» и, как следствие, к стремлению приобрести все это множество предметов для организации того опыта, который продемонстрировала «розовая барышня». Простой поход на озеро в лес с костром и пребыванием на природе в любой провинциальной локации лишен этой гламурной яркости, поэтому оказывается не мечтой, а