Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

Чтобы лучше понять, как именно разворачивается десубъективация, ведущая к крайним формам самоотчуждения, предлагаю обратиться к клинической симптоматике той формы нарциссизма, которую в среде помогающих специалистов принято именовать дефицитарной. Это не будет в строгом смысле слова экстраполяция клинической картины ментального расстройства на всех и каждого, а скорее обнаружение параллелей между тем, как неолиберальный селф-менеджмент утверждает нарративы и практики себя, регламентирующие жизнь обычных людей, не стремящихся пополнить ряды уверенных в себе достигаторов успешного успеха, и предпринимателями, бодро запускающими стартапы-единороги и обедающими с Илоном Маском и его новой подругой-роботом.

Рассуждая о нарциссизме как о некой метафоре современного общества, Жиль Липовецки отмечает, что этому содействует радикальная атомизация и психоцентрическая ориентация жизни человека в текучей реальности. Это не про то, что всякий человек как-то вдруг становится носителем той самой симптоматики, которая описана в различных пособиях по диагностике ментальных расстройств для клинических психологов. В частности, Липовецки осмысляет феномен многочисленных радиоэфиров, комментариев в Сети и всего того, где всякий может заявить о себе миру тем или иным образом:

Речь идет совсем о другом – о возможности и желании, независимо от характера «послания», праве и желании нарцисса высказаться ни о чем ради себя самого, зато услышать свои слова, усиленные средствами массовой информации[126].

О чем-то подобном рассуждает и Андреас Реквиц, концептуализируя логику особенного и аутентичного в бесконечной перформативности современного общества[127], а также Бён-Чхоль Хан, размышляющий о субъекте достижений, стремящемся к новым вершинам в реализации своих амбициозных целей и в отрицании Другого как иного[128]. Однако в самых разных проекциях осмысление нарциссизма как феномена гипериндивидуализированного общества редко выходит в каких-то своих детализациях за поток метафор, отсылающих к зацикленности на себе, самовлюбленности и желанию использовать всех и каждого для своих целей в рыночном обществе торжествующей конкуренции и стремления к личной выгоде. И если говорить о той мифологической модели субъекта достижений, отсылающей к ощущению всемогущего контроля у предпринимателя самого себя, вдохновенно движущегося к реализации самых невероятных и грандиозных целей, то речь идет именно о так называемом грандиозном нарциссизме. Пример тому – как инфобизнесмены Саша Белякова и Денис Косенко приехали на красную дорожку в Канны, чтобы сделать «случайное» фото с Мэттью Макконахи и другими звездами Голливуда, приводя последних в недоумение от неописуемой дерзости, и затем рассказывали в своих соцсетях о том, что все эти люди их закадычные приятели, с которыми они на короткой ноге. Вот он – успех.

Говоря о нормализации дефицитарного нарциссизма в неолиберальном селф-менеджменте для обычных людей, не обладающих предпринимательскими способностями, внешностью звезд и капиталом Илона Маска, мы обнаруживаем проникновение именно этой формы специфической нехватки во внутреннюю жизнь и повседневные практики тех, кто некритически усваивает психополитические диспозитивы как формы самоконтроля и ту систему ценностно-смысловых координат, опираясь на которые принимает ежедневные решения, ставит цели, совершает поступки и представляет самого себя в попытках стать успешным и счастливым или, в случае неудачи, переполняясь негодованием по поводу своей никчемности и токсичного ощущения «со мной что-то не так».

Мне представляется важным в финале этой главы экстраполировать симптоматику дефицитарного нарциссизма на идеологию, вшитую в неолиберальный селф-менеджмент, и конспективно рассмотреть все представленные диспозитивы как усилители негативной нейропластичности, тревоги и магического мышления, окончательно проясняющие причины десубъективации и нарастающего самоотчуждения в контексте реализации современным человеком образа предпринимателя самого себя и претворения жизни в успешный бизнес-проект.

Когда Гегель описывал один из принципов диалектики – переход количества в качество, – то выделял понятие меры как важный атрибут баланса. Однако капитализм в своей бесконечной логике перепроизводства и избыточности напрочь лишен этой идеи в качестве ориентира[129]. Стяжательный индивид должен оставаться вечно голодным по завету Джобса и наращивать достижения, выраженные в количественных показателях, упуская идею качества. Никогда не может быть достаточно хорошо у того, кто упаковал всю жизнь в таск-менеджер и сам себе еженедельно проводит перфоманс-ревью с глубоким ощущением недостаточности усилий, финансового статуса или стройности фигуры. В этой непрерывной гонке за успехом, счастьем и благополучием с доминирующим непрекращающимся ростом количественных показателей, скоростей и объемов данных теряется ощущение длящейся жизни.

Джорджо Агамбен видит связь между понятием диспозитива у Фуко и позитивностью, которую рассматривает Гегель[130], и здесь же, на мой взгляд, заложена тема насилия позитивностью у Хана[131], которую часто рассматривают исключительно в контексте преобладания позитивной мотивации у субъекта достижений в рыночном обществе или того, что принято в современной критической теории называть идеологией счастья, преобладающей в обществе с экономикой эмоционального капитализма[132]. Однако насилие позитивностью – это насилие избыточностью опыта в любой из траекторий десубъективации. Ощущение гнетущего дефицита возникает на фоне необходимости двигаться к новым достижениям в ситуации удручающего внутреннего чувства, что эта компульсивная гонка к полноте обречена на непрерывное возобновление движения в дурной бесконечности увеличения количественных показателей, никогда не конвертируемых в ощущение субъективной удовлетворенности достаточно хорошей жизни.

Именно поэтому важно раскрыть симптоматику дефицитарного нарциссизма, искусственно интегрируемую во внутреннюю жизнь современного индивида, усвоившего способы толкования себя и повседневные практики предпринимательства самого себя. Грандиозный нарцисс, более известный по позиционированию себя как «император вселенной», живет с ощущением всемогущества и сильно завышенной самооценкой, а вот во внутреннем самоощущении дефицитарного нарцисса все ровным счетом наоборот. Хрупкая самооценка[133] постоянно рискует скатиться до нуля с ощущением никчемности и внутренней пустоты; особая чувствительность к неудачам и критике; ускользающее ощущение самоценности; избыточность стыда и зависти к успехам других, сильнейшая потребность во внешнем одобрении и страх отвержения; ресентиментальная реакция на чужой успех и достижения[134], выраженная в пассивной агрессии, негодовании и неумении радоваться достижениям других; особая форма депрессии, которая может быть кульминацией нарастающей самостигматизации и той специфической войны с самим собой, в которой находится уничтожающий себя в процессе ежедневного самоугнетения индивид[135]. Известная психоаналитик Нэнси Маквильямс, рассуждая о том, как формируется нарциссическое мироощущение, в одном из видеоинтервью приводит пример «недостаточной хорошести» в контексте воспитания ребенка нарциссическими родителями, для которых даже пятерка всегда могла бы быть пятеркой с плюсом. Так изнутри формируется постоянная работа на внешнее подтверждение ради обретения собственной ценности, и в случае провала субъект достижений оказывается в пространстве нарциссической депрессии, потерпев жизненную неудачу и ощущая это как приговор для последующего непрерывного самоистязания.

Неолиберальный селф-менеджмент становится практикой растянутого во времени самоуничтожения для тех, кому не удалось попасть