Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

так, как они были задуманы. И вот мы видим множество людей, раскладывающих карты Таро и внимающих голосам нейросетей, словно новым жрецам эпохи техногностицизма. Мир повседневного сюрреализма и порабощенного воображения раскрывается в полнейшем упразднении индивида, которым орудуют таинственные руки рынка и неведомые духовные силы.

Диспозитив солюшионизма. Извращенная логика этого диспозитива ярче всего иллюстрирует нормализацию дефицитарного нарциссизма с постоянным ощущением недостаточности. Мы видим обилие простых решений, чаще всего неадекватных сложным проблемам, с которыми сталкивается субъект достижений. Неолиберальный селф-менеджмент, сотканный из такого рода простых решений вроде «пройди еще один классный курс», «прочти книгу про полезные привычки (а лучше десять, чтоб лучше понять)» или «научись делать залетающие рилсы», постоянно учит разрываться между множеством одновременно и равно необходимых микродел, которые никак не помогают решить проблему экзистенциальной усталости от бессмысленной суеты, в которую втянут субъект достижений, вновь и вновь пытающийся стать успешным и счастливым. Множество технических или духовных решений, коучей и прочих помогаторов всегда к его услугам. Эта избыточность информационного шума со стороны разных «решал» создает интоксикацию от избыточности, которая парадоксальным образом усиливает дефицит – есть какие-то решения или волшебные таблетки, которые нужно вновь и вновь самостоятельно искать. Не получилось открыть новый бизнес и влез в долги? Может быть, попробовать модный ретрит для перезагрузки и открытия новой версии себя? Потребитель возможностей вновь и вновь что-то покупает, продолжая пытаться вместе с mind worker и сопутствующим риск-менеджментом управлять кораблем своей жизни без талантов Одиссея, бороздя бушующее море текучей современности.

Усиление нормализации дефицитарного нарциссизма укрепляет тенденции распространения различных ментальных расстройств как способа справиться и решить проблему радикальным образом, прячась в психическом убежище карманной вселенной от невзгод все более странного и страшного мира. Как ребенок, кутающийся в одеяло, чтобы помочь себе справиться со страхом темноты и воображаемой бабайки под кроватью. Только рыночный мир – это не мир детских фантазий и страхов, а реальность, год за годом все больше усиливающая разрыв между условно обычной жизнью и нормализацией нарциссической симптоматики в логике производства субъективности упраздненного индивида.

Психоаналитик Мария Рита Кель, рассуждая о социальной эпидемии депрессии, акцентирует связь между этой нагнетаемой нехваткой и отказом современного человека в качестве субъекта желания сопротивляться натиску той логике конкурентного рынка, который требует жить на пределе, оборачивая это требование в мнимую поддержку позитивной мотивации, постоянное наращивание достижений и веру в свои безграничные возможности:

Соблазн отступить перед желанием заставляет большую часть депрессивных больных искать спасения в медикаментах. Многие субъекты, опираясь на тотальную поддержку идеологии современного научно-маркетингового общества и массированную пропаганду антидепрессантов, ищут в сугубо психиатрическом лечении идеального повода для того, чтобы избежать столкновения с собственными субъективными вопросами. В отсутствие условий, которые позволили бы им проработать значение своего бессилия, многие депрессивные больные спешат примириться с тем, что они страдают от некоторого рода нехватки. В гегемонных дискурсах современности не придается значения состояниям грусти и боли существования, равно как и тому возможному знанию, к которому они могут привести[143].

Несмотря на мрачноватую картину, представленную мною в этой главе, далее я разверну ракурс исследования в сторону поиска альтернатив, которые помогли бы нам обрести то «возможное знание», связанное с ощущением истинной нехватки и переосмысления идеологизированного словаря неолиберального производства упраздненного индивида, чтобы вернуть себе интерпретативный суверенитет и хотя бы пытаться перенастроить свою жизнь на иной лад, другие способы толкования и, как следствие, иные формы заботы о себе в условиях заброшенности в эпоху текучей современности.

Мне думается, что нам нужна радикальная деконструкция словаря, сотканного из описанных выше диспозитивов, опора на который создает производство субъекта достижений в многообразии токсичных способов интерпретации себя и проживания жизни. Именно осмысление темы заботы о себе, парализованной в нынешнюю эпоху неолиберальным селф-менеджментом, может и должно стать началом выхода из тупиковой ветки человеческих мутаций к перестройке социальной реальности, оккупированной рынком. Следующие главы будут такой попыткой продумывания альтернативы отчасти с опорой на инструментарий и идеи Мишеля Фуко, но отчасти и в конструктивном несогласии с его логикой рассуждений.

Глава 4. Переосмысление феномена заботы о себе у позднего Фуко

Посредством каких истинностных игр человек осмысляет свое собственное бытие, когда он воспринимает себя как сумасшедшего, когда он смотрит на себя как на больного, когда он понимает себя как существо, живущее, говорящее и работающее, когда он судит и наказывает себя в качестве преступника? Посредством каких истинностных игр человек признал себя в качестве субъекта желания?[144]

Мишель Фуко, «Использование удовольствий. История сексуальности»

§ 24. Исследование изнутри повседневности. Немного автофикшена

Как-то я наткнулся в феноменологических комментариях Мартина Хайдеггера к Аристотелю на мысль о том, что исследование прорастает внутри самой повседневности. Именно в буднях самого существования разворачивается мысль, которая даже при достаточно высоком уровне теоретической концептуализации и характерного для такого отрыва от конкретики опыта абстрагирования все равно сохраняет свой первичный экзистенциальный статус. Как бы кому-то из мыслителей или обычных людей ни хотелось покинуть мир бренных форм и оказаться в мире идеальных теоретических конструктов, все равно жизнь продолжает брать свое, и изнутри этой жизни разворачивается исследование.

Мое поступление на философский факультет не было связано с желанием прочесть и систематически изучить историю философии от Античности до наших дней. Не было у меня и стремления построить карьеру философа-исследователя в академической среде. Интерес был сугубо экзистенциальным. Меня занимали собственная жизнь и вопросы, возникавшие на ее разных этапах. На третьем курсе я писал первую работу, где точкой опоры была книга Мишеля Фуко «Забота о себе». Научный руководитель обратил внимание на главу «Культура себя» и сказал, что именно этот фрагмент текста станет опорой в том, что меня интересует. Вплоть до написания диссертационного исследования[145] я уже с этой линии не уходил. Не ушел и сейчас – по-прежнему сохраняю интерес к этой тематике как в повседневной жизни, так и в философско-исследовательских изысканиях.

Важной вехой стала моя кандидатская диссертация. Ирония заключалась в том, что в тот период я был погружен в религиозную традицию православия, учился на миссионерском факультете Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Как следствие, диссертация моя получилась не столько с акцентом на освоение текстов в рамках историко-философского исследования, сколько стала апологетической работой в контексте сравнительного анализа позднехайдегеровской мысли, которая во многом действительно сближается со средневековой мистикой в духе Иоганна Экхарта и богословской традицией православия, с опорой на связанный с этой традицией корпус текстов религиозных мыслителей ХХ века. Несмотря на тематику заботы