Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

о себе в духе Пьера Адо и Мишеля Фуко как важной составляющей моего тогдашнего исследования, это было скорее вспомогательной методологической опорой, нежели занимало меня в свете всего вышесказанного.

Важный нюанс заключается в том, что в период написания диссертации я действительно был погружен в церковную жизнь, регулярно посещал богослужение, пел в церковном хоре и всерьез осваивал корпус святоотеческих текстов, соблюдая свод правил и практик, связанных с постом и другими аспектами религиозного образа жизни. В связи с чем процесс работы над текстом диссертации был небеспристрастным и в каком-то смысле заряженным личным опытом экзистенциального проживания описываемых практик заботы о себе с сопутствующим историко-философским анализом. На тот момент я был совершенно далек от психотерапии, и представленная в диссертации критика экзистенциально-гуманистической модальности помогающих практик производилась с опорой на словарь православной антропологии и характерный для нее взгляд на внутреннюю жизнь человека, в которой сценарий «человека как проекта» был a priori ассоциируем с путем в греховную бездну.

Тем не менее собственный исследовательский путь, многолетний опыт личной психотерапии и множество перипетий в жизни не могли не изменить фокус восприятия самых разных вещей и в том числе осмысление самого феномена заботы о себе, о котором некогда была написана диссертация. Сейчас, когда я пишу эти строки, я понимаю, что мне интересно переосмысление этой темы в русле большего сближения с тем ракурсом и способом проблематизации «культуры и техник себя», которая представлена в поздних текстах Мишеля Фуко, и мне представляется крайне интересным переосмысление как самого наследия французского мыслителя, так и того, что 20 лет назад стало моим диссертационным исследованием.

§ 25. Мартин Хайдеггер и экзистенциал заботы

Моим увлечением юности была хайдеггеровская экзистенциальная аналитика Dasein[146], представленная в его трактате «Бытие и время». Во многом мой текущий интерес к феноменологическому исследованию повседневности обусловлен этим влиянием и тем словарем, который немецкий мыслитель представил в своем фундаментальном творении. Юношеский максимализм удачно конвертировался в пафосное разграничение между подлинным и неподлинным существованием, представленным Хайдеггером, а интерес к собственной жизни и практикам себя находил удовлетворение в неоромантическом пафосе его мысли.

Однако и сейчас осмысление экзистенциальной аналитики на стыке с диспозитивным анализом Мишеля Фуко мне представляется вполне продуктивной методологической стратегией исследования практик заботы о себе и самого феномена заботы в контексте осмысления повседневности современного человека.

Прежде чем разворачивать феноменологическую реконструкцию многогранной темы заботы, важно связать предыдущие рассуждения с этим контекстом. Герменевтика субъекта достижений с опорой на психополитические диспозитивы в качестве руководства проектирования жизни и реализации каких бы то ни было целей производит упраздненного индивида и тем самым выступает непрерывной генерацией самоотчуждения. Этот опыт проживания повседневного существования выступает своего рода сбившейся с пути практикой заботы о себе, где нереалистичные ожидания, самопринуждение и другие формы токсичного селф-менеджмента задают траектории десубъективации, устраняющие возможность жить своей жизнью. Однако, чтобы подобраться к теме «своей жизни» и того, чем она является по ту сторону самоэксплуатации и самопотребления, преобладающих в индивидуализированном рыночном обществе, важно обратиться к пониманию самого феномена заботы. Причем в том его исходном базовом состоянии, с которым ассоциируется человеческое существование до всякой детализации в таких формах, как забота о себе, озабоченность покупкой нового айфона или выплатой кредита по ипотеке, количеством лайков в соцсетях или тем, что скажут люди, когда узнают о том, что, по мнению конкретного человека, они знать не должны. Все эти повседневные практики в процессе взаимодействия с другими людьми, самими собой и окружающей действительностью обнаруживают то, что Мартин Хайдеггер называет «исходной бытийной целостностью» человеческого существования, приоткрываемой как феномен заботы.

Озабоченность чем-либо, полная беззаботность, поиск способов помочь себе посредством психотерапии или модных духовных практик, желание монетизировать хобби или заряженная мотивацией практика непрерывного обучения – все это и многое другое разворачивается в ежедневных способах принятия решений, целеполагании, тревогах и мечтах, интерпретациях и взаимодействиях с другими людьми, где фоном присутствует эта исходная форма заботы.

Нет ни возможности, ни цели осмыслять весь репертуар способов интерпретации человеческого существования немецким мыслителем, как и нет необходимости детальной историко-философской реконструкции его идей на разных этапах творчества с попутным осмыслением его причастности к тем или иным политическим взглядам или каким-то иным веяниям западно-европейской мысли начала первой половины ХХ века. Мой интерес обращен исключительно на хайдеггеровское рассмотрение экзистенциала заботы с последующей тематизацией практик заботы о себе у Мишеля Фуко, которые, по моему убеждению, могут быть глубже осмыслены с опорой на предварительную феноменологическую реконструкцию заботы в контексте повседневного существования, до того как она обретает дополнение «о себе».

Исходная ситуация человека – бытие-в-мире, то есть потенциальный широкий репертуар того, каким образом человек распорядится возможностями, которые всегда уже в любом контексте, независимо от статуса, гендера, финансового благополучия и других социальных атрибутов, у него есть. Человек, уже растворившийся в озаботившем его мире[147]. Опираясь на саму ситуацию повседневной деловитости, от домашних хлопот и дедлайнов на работе до модных трендов и призывов выйти из зоны комфорта со стороны мотивационных коучей личностного роста, феноменологически схватывается ситуация заботы как неизбежной озадаченности человека в ежедневном решении вопросов о том, как распорядиться собой и как именно жить эту жизнь. Заданы ли эти вопросы с опорой на пройденный путь рефлексии и самопознания, возникли ли они на встрече с психотерапевтом или вообще никогда не возникали даже на горизонте – так или иначе сама эта повседневная озабоченность и растворение в ней сопровождают всякого, кому было суждено быть заброшенным в этот мир.

Хайдеггер акцентирует внимание на том, что любые модусы проявления заботы – будь то озабоченность вещами (в контексте современных реалий – гиперпотребление) или заботливость, проявляемая во взаимодействии с людьми (например, в процессе воспитания детей или романтического ухаживания в конфетно-букетный период) – лишь проявления тех базовых настроек бытия-в-мире, которое в «своей сути забота»[148]. Здесь же проясняется позиция автора в отношении заботы о себе, которая оказывается не более чем тавтологией в онтологическом смысле этого словосочетания:

Забота поэтому не имеет первично и исключительно в виду и изолированного отношения Я к самому себе. Выражение «забота о самом себе», по аналогии с озабочением и заботливостью, было бы тавтологией[149].

Существование человека разворачивается во времени и не является застывшим состоянием предельной понятности, удовлетворенности и ясности фактически ни в каком из длительных периодов жизни. Моменты счастья и удовлетворенности (как после продуктивного рабочего дня или на курорте в долгожданном отпуске) – лишь мгновения и эпизоды, возникающие в контексте продолжающихся различных вариаций проявления