Три дома напротив соседних два - Роман Николаевич Ким

от японской, которая является основным ядром всех рас мира. Радиовыступления Комаки представляли собой развернутый комментарий к трудам одного из основоположников ниппонизма – профессора Уэсуги, заявившего в своем сочинении «Строительство подлинной Японии» о том, что «Япония является осуществлением идеального небесного государства»[310].

В годы войны Япония была действительно близка к небу. Всем верноподданным было предписано совершать обряд омовения по синтоистскому ритуалу, завещанному богами. Всех особо отличившихся воинов посмертно причисляли к лику богов. В число богов попали командующий объединенной эскадрой адмирал Ямамото[311] и все летчики из эскадрилий смертников. По всей стране устраивались молебны о ниспослании небесной помощи, в частности божественного циклона, который спас шесть веков тому назад Японию от врага.

Ни омовения, ни самолеты с божественными пилотами, ни молебны с участием императора и чинов главного командования не помогли. 15 августа 1945 года пришлось капитулировать. Кончилась, как выразился один японский журнал, эпоха буу-буу – эпоха войны и военно-фашистского террора.

Буу-буу кончилось и в сфере культуры. Возобновились журналы, возобновилась литература.

4

Изголодавшиеся японцы набросились на журналы. Сейчас в Японии выходит около 700 журналов. Одних журналов, посвященных только поэзии, и то не всей поэзии, а только одному из жанров поэзии – 17-слоговым хайку, выходит свыше тридцати. Основную массу журналов составляют общественно-политические ежемесячники, печатающие беллетристику.

Налицо все признаки литературного оживления. Редакционные работники бегают по квартирам писателей и выклянчивают рукописи. Покупают всё – и то, что было написано в эти годы и спрятано на дне чемоданов, и то, что еще не дописано, и то, что еще совсем не написано, а только в голове. В прессе появились заметки об умопомрачительных гонорарах, выплачиваемых отдельным писателям, в частности Нагаи Кафу. Недаром он в своих дневниках, помещаемых в разных журналах, сообщает о том, что иногда покупает на черном рынке рыбу на обед.

«Не будет преувеличением сказать, что возрождение Японии началось прежде всего в мире литературы», – пишет критик Сакакияма. Но тут же делает оговорку: «Но, пожалуй, речь идет не столько о возрождении литературы, сколько о возобновлении деятельности журналов, типографий и литераторов».

Тиражи специальных литературных журналов достигли рекордной цифры – 80 тысяч экземпляров. Эту цифру назвали Симонову, когда он был в гостях у сотрудников одного литературного журнала. Тут же объяснили, в чем дело. Оказывается, сейчас контингент читателей чисто литературных журналов пополнен теми, кто раньше читал популярную литературу.

Популярная литература сильно скомпрометировала себя коллаборационизмом с военщиной. Демократическая общественность объявила крупнейшие издательства чтива «военными преступниками». У популярной литературы отобрали тематику. Сочинители чтива стали спешно перестраиваться – приспосабливаться к новой ситуации.

Но чистая литература уберегла себя от компрометации, сославшись на своих корифеев, которым действительно пришлось молчать несколько лет из-за полицейского запрета. Фигуры пострадавших корифеев заслонили тех, кто во время войны усердно помогал военщине, работая в осведомительных секторах армии и флота. Коллаборационисты тоже объявили себя жертвами – нам приказали, нам пригрозили, нас заставили.

Чистая литература возобновила свою деятельность. С чем же выступили писатели после небывалых потрясений и катастрофы, постигшей страну?

Один корифей – Нагаи опубликовал повесть, в которой описывается любовная интрига одного пожилого господина и женщины легкого поведения из квартала к востоку от реки Сумида[312].

Другой корифей – Танидзаки выступил с рассказом о гейше Такадзё, которая пользовалась известностью в кругах литераторов тридцать-сорок лет тому назад в качестве любительницы-поэтессы[313].

Оба произведения написаны так, как будто их авторы в годы войны были в эвакуации на другой планете.

Но в других произведениях «чистой литературы», и в частности того же Нагаи, война всё-таки упоминается. Модными жанрами стали дневники писателей – записи их злоключений во время войны и исповеди, в которых они беспощадно бичуют себя за постыдное поведение, трусость и пресмыкательство перед военщиной.

Годы буу-буу основательно травмировали литературу. «Весь ужас угнетения литературы властью военного времени, – пишет критик Одагири[314], – заключался не в самом гнете, а в том, что этот гнет был настолько тяжелым, что сплющил, искривил к заставил захиреть человеческую сущность писателей – весь ужас именно в этом».

Уже прошел год с лишним с тех пор, как возобновилась литература, но травма еще не прошла.

Вот признание писателя Накаяма Йосихидэ[315]: «Перед глазами мрачная действительность, меняющая свой вид еще быстрее, чем калейдоскоп. Дойдя до предела отчаяния, начинаю думать о бегстве из мира или о сказочной стране… Бесплодные мысли сменяют одна другую, стою остолбенелый на пороге хаоса, граничащего с абсолютным небытием».

Потрясенные мастера буржуазной литературы не хотят смотреть в лицо действительности. Остолбенелый Накаяма размышляет – куда бы убежать, другие уже бегут. Те, кто, подобно Таками, пишут исступленно-покаянные исповеди под заглавием «Вот здесь, на дне моей груди»[316] и заняты только смакованием своего позора, – бегут в себя. Другие бегут в мистическую философию, подобно Йокомицу[317], который еще в годы войны проповедовал иррационализм в духе восточной философии. Третьи бегут в прошлое – пишут о древних веках, четвертые бегут в пагоду «чистого искусства».

Уже раздался со страниц журнала Синтё призыв критика Аоно – «жить только литературой», «служить богу красоты», и только ему. В журналах-пагодах пишут о Прусте, Валери, Жиде, Сартре и Мальро, а в последнее время стал часто упоминаться немецкий писатель Каросса – его усиленно вводят в моду.

Но формулу «искусство ради искусства» теперь камуфлируют рассуждениями о том, что надо обновить литературу, подвести итог всей предыдущей литературе, не имевшей идеалов, осмыслить ее заново, проникнуться сознанием того, что она – не забава, а дело, которому надо посвятить себя целиком, поэтому писатели должны служить литературе и только ей. И о том, что литература существует для того, чтобы «обнаруживать новое внутри человека», поэтому она должна изучать только то, что в человеке, а не вне его. Служить литературе как таковой, изучающей человека как такового, – вот модернизованная формула «искусства ради искусства».

Итак, одни бегут в себя, другие – в мистику, третьи – в прошлое, четвертые – в литературу для литературы.

Но есть еще одна категория бегущих от тем живой действительности, социальной жизни. Это – бегущие в эротику.

В результате отмены всех законов о печати, подавлявших до сих пор свободную мысль японцев, оказалась отмененной и статья, карающая за оскорбление общественной нравственности. Японская полиция всегда злоупотребляла этой статьей, объявляя порнографией даже «Поцелуй» Родена и заставляя журналы заменять все неблагопристойные слова крестиками и кружочками, заменяющими наши многоточия. В число таких слов попали даже «подушка» и «икры».

И вот теперь в кинотеатрах стали демонстрироваться картины, о которых в афишах сообщается: «Эта картина была запрещена