Тебя никто не пощадит - Майарана Мистеру

Тишина. Отец стоял с тубусом в руках и смотрел на меня так, будто я заговорила на чужом языке.

Как бы странно это не выглядело, но в отличии от Мардин, насильно выдать замуж он меня не мог, даже если бы мою руку просил сам император.

По крайней мере, без масштабного скандала, ведь за моей спиной стоит Диваль Клэйборн, который может не то, что против наследного принца, а против императора армию поднять.

В прошлой моей жизни все сложилось так, что я сама дала согласие.

— Ты... — начал он и осёкся. Потом повторил, уже громче: — Ты отказываешься?

— Да.

— От наследного принца?

— Да, отец.

Он медленно опустил тубус. Положил его на комод. Очень аккуратно, почти нежно. Потом повернулся ко мне, и его лицо изменилось. Краснота, вызванная радостью, никуда с него так и не ушла, но теперь она означала совсем другое.

— Ты понимаешь, что ты сейчас сказала? — Его голос стал тихим. — Ты понимаешь, что ты делаешь с этой семьёй?

— Я понимаю, что делаю, отец.

— Понимаешь? — Он шагнул ко мне. Ещё шаг. Я стояла у окна и отступать было некуда. — Ты понимаешь, что наследный принц просит руки дочери барона Дэбрандэ, а дочь барона Дэбрандэ заявляет, что ей это... что?.. Она, видите ли, «Не готова»?!

На последних словах его голос сорвался на крик. Жилы на шее вздулись. Лицо из красного стало багровым.

— Я приму любое наказание, которое вы сочтёте нужным, отец. Мой ответ останется прежним.

— Любое наказание? — он оскалился. — Любое? Хорошо, будет тебе наказание. Роэлз. Я отправлю мальчишку к Лафалю. Завтра. Подам прошение через имперскую канцелярию, и через неделю твой драгоценный братец будет стоять в строю на северной крепости, и поверь мне, Элея, Лафаль вышибет из него всю дурь в первый же месяц.

У меня внутри всё сжалось. Тугой, холодный узел в животе, от которого перехватило дыхание. Дедовский голос зазвучал в памяти.

«Когда пригрозят Лафалем, согласись».

— Может быть, вы правы, — сказала я.

Отец замер.

— Что?

— Может быть, мальчику действительно нужна военная дисциплина. Здесь его... — я сглотнула, заставив себя произнести это ровно, без дрожи, — здесь его балуют. А у Лафаля хотя бы порядок. Возможно, ему там будет лучше, чем здесь.

Я смотрела Глэю прямо в глаза. Каждое слово давалось мне с усилием, будто я выталкивала их из горла по одному, и каждое оставляло после себя привкус желчи.

Глэй молчал. Его лицо медленно менялось, проходя стадии: от ярости к недоумению, от недоумения к чему-то похожему на злобную, растерянную обиду. Он ждал, что я прогнусь. Что брошусь ему в ноги, зарыдаю, буду умолять, лишь бы Роэлз остался. В прошлой жизни именно так и было.

Но я стояла ровно и смотрела на него, и он видел, что я говорю серьёзно. Или, по крайней мере, верил, что вижу.

— Так тому и быть, — процедил он сквозь зубы.

Развернулся и вышел. Дверь грохнула так, что с полки посыпались флаконы.

Я стояла ещё несколько секунд, совершенно неподвижно, слушая, как его шаги удаляются по коридору. Потом мои колени подогнулись, и я вцепилась в подоконник. Из меня словно все силы вытянуло.

Зажмурилась, пытаясь выровнять дыхание. Перед глазами стояло лицо Роэлза, его рыжая макушка, его тёплые ладони, его привычка прижиматься щекой к моему плечу, когда ему страшно. И рядом, как на гравюре из плохого сна, холодный плац северной крепости, строй мальчишек с пустыми глазами, и генерал Лафаль, от одного имени которого у деда сжимались кулаки.

Я убрала волосы со лба, медленно выпрямила спину и открыла глаза.

Всё идёт как надо. Всё идёт по плану. Отказ от помолвки даст деду повод подать встречное прошение. Роэлз окажется у Клэйборна, а Глэй потеряет последний рычаг давления на меня. Я должна была довериться дедушке.

А тошнота, подступавшая к горлу при мысли о Лифасе, пусть останется при мне. Сейчас были дела поважнее.

Я встала и пошла одеваться. Откладывать парфюм для императора было чревато, а значит, нужно было срочно вытрясти сандаловое масло из поставщика, который безбожно срывал сроки.

Посланник Эстена оказался молодым подтянутым адъютантом с безупречными манерами и полным отсутствием собственного мнения о запахах. Я провела с ним два часа в салоне, составляя композицию на основе «Благородного тёмного» с усиленной базой кедра и ветивера, приглушив сильфий до едва уловимого шлейфа. Адъютант увёз флакон в бархатной коробке.

Отец написал отказ принцу, сухой и формальный. Я узнала об этом от Лирры, которая слышала, как он диктовал секретарю, чеканя каждое слово так, будто заколачивал гвозди в крышку гроба.

Виллария после отказа ходила по дому с лицом, на котором сменяли друг друга облегчение и ярость, причём ярость выигрывала с перевесом. Она потеряла невестку-принцессу, но приобрела повод ненавидеть меня ещё сильнее, а это, судя по всему, оказалось почти равноценной заменой.

Мардин, узнав об отказе, вышла из своей комнаты впервые за два дня и за ужином улыбалась так широко, что было видно задние зубы.

А я ждала. Каждое утро я ждала известий от деда. Каждый вечер проверяла почту. И каждую ночь просыпалась с колотящимся сердцем, прислушиваясь к звукам в коридоре, потому что Глэй пообещал отправить Роэлза к Лафалю, и я точно знала, что он способен сделать это молча, без предупреждения, просто усадив мальчика в экипаж ранним утром, пока все спят.

На второй день пришла записка от деда, короткая, в одну строку: «Прошение подано. Жди».

Я спрятала записку в шкатулку с маминым ландышем и впервые за двое суток выдохнула так, что расправились плечи.

На третье утро я проснулась с ощущением грядущей бури, ведь в этот день приезжают родственники Вилларии.

Я помнила этот день до мельчайших подробностей. В прошлой жизни он начался с визга и закончился моим изуродованным лицом.

В этой жизни мотивы у окружающих были другими, перекроенными моим отказом от помолвки, но ненависть Мардин, подогретая завистью, никуда не делась.

Лифас получил отказ, Мардин получила надежду, а я получила враждебность всей семьи разом. Для того, что Мардин задумала, ей хватило бы и меньшего повода.

К семи утра я была одета, причёсана и складывала в сумку записи по закупкам. План был прост: уехать до появления гостей, вернуться, когда они уберутся.

Я застёгивала сумку, когда дверь открылась.

Виллария стояла на пороге в утреннем платье, с ещё влажными после умывания