Тебя никто не пощадит - Майарана Мистеру

Она замолчала. Посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом.

— Иди спать, Элея, — сказала она наконец. Тихо, почти мягко. И ушла, шурша юбкой.

Я стояла в коридоре ещё минуту, слушая, как стихают её шаги. Потом вошла к себе, закрыла дверь, села на кровать и выдохнула.

На следующий день, ближе к полудню, во двор поместья въехал экипаж с императорским гербом.

Я была в своей комнате, когда Лирра влетела без стука, чего с ней обычно просто не случалось, и выпалила:

— Леди Элея, внизу принц Лифас.

Я подошла к окну. Белый экипаж с золотой отделкой стоял у крыльца. Два гвардейца в парадных мундирах застыли по бокам распахнутой дверцы. И Лифас, высокий, в светлом дорожном костюме, с волосами, собранными на затылке серебряной заколкой, уже поднимался по ступеням.

Внизу началась паника. Я слышала голос Вилларии, срывающийся на шёпот, потом голос отца, хриплый и растерянный, потом топот прислуги, звон посуды, стук дверей. Они метались по дому, пытаясь за три минуты навести порядок, который наводят за три дня.

В прошлой жизни Лифас тоже приезжал. После того, как кипяток изуродовал мне лицо. Он вошёл в гостиную, увидел мои бинты, мои красные заплаканные глаза, мою съёжившуюся фигуру в углу дивана. И сказал, спокойно, с этой своей обволакивающей улыбкой: «Это совершенно ничего не значит, леди Дэбрандэ. Красота увядает. Верность остаётся».

Тогда я расплакалась от благодарности. Тогда мне казалось, что он видит меня настоящую за шрамами и бинтами.

Сейчас я понимала, что ему действительно было всё равно. Ему было всё равно, как выглядит инструмент, лишь бы он выполнял свою функцию.

Он женился на мне ради крови Клэйборнов, ради связей деда, ради приданого. Моё лицо, целое или изуродованное, в его расчётах занимало ровно столько же места, сколько цвет обивки в карете. Лишь приятная мелочь, от отсутствия которой ничего принципиально не менялось.

Я переоделась. Выбрала простое дневное платье, тёмно-серое, с закрытым горлом. Убрала волосы. Спустилась вниз.

Гостиная была наскоро прибрана. Глэй стоял у камина, багровый, потный, в наспех застёгнутом сюртуке, и его руки мелко тряслись, то ли от волнения, то ли от злости, то ли от дикой смеси того и другого. Виллария сидела в кресле, прямая, как палка бледная и с улыбкой, приклеенной к лицу так надёжно, что, казалось, её можно было бы содрать только вместе с кожей.

Мардин внизу просто не было.

Лифас стоял посреди гостиной.

Вблизи, при дневном свете, он выглядел ещё красивее, чем на балу, и от этой красоты хотелось ослепнуть. Светлые, почти белые волосы блестели. Голубые глаза были прозрачными, спокойными. Он улыбался, и эта улыбка была безупречно-мягкой, располагающей, такой, от которой у большинства женщин подкашиваются колени.

Сейчас меня от неё подкатывала тошнота.

— Леди Дэбрандэ, — произнёс он, делая шаг навстречу. — Я рад видеть вас. Прошу прощения за незапланированный визит. Я хотел поговорить лично, потому что письма, к сожалению, передают слова, но совершенно бессильны передать намерения.

Его слова лились изящно и гладко. Приятный тембр, богатство интонаций и точно рассчитанные паузы. Всё это напоминало игру актёра, до блеска заучившего свою роль. А у него за спиной стоял Глэй, который непрерывно кивал с радостной улыбкой, словно находясь на грани обморока от переполняющего его блаженства.

— Ваше высочество, — я присела в реверансе. — Мне лестно ваше внимание.

— Я получил ваш ответ, — сказал он, чуть склонив голову. — И, признаюсь, был удивлён. Барон Дэбрандэ был так любезен, что объяснил ваше решение... некоторыми обстоятельствами. — Он бросил короткий взгляд на отца, который закивал ещё энергичнее. — Но я хотел бы услышать от вас лично. Потому что мне кажется, что между тем, что передают письма, и тем, что вы думаете на самом деле, могут быть несоответствия.

Умно. Он давал мне возможность сказать, что отказ был ошибкой, что отец поторопился, что на самом деле я польщена и готова пересмотреть решение. Отец за его спиной смотрел на меня с таким выражением, будто мысленно зашивал мне рот и вкладывал в него нужные слова.

— Ваше высочество, — сказала я, — мой ответ принадлежит мне. Отец передал его верно. Я благодарна за оказанную честь, но принять ваше предложение я не готова.

От этой секундной заминки у меня свело скулы. Лифас продолжал внимательно сканировать мое лицо, сохраняя на губах свою мягкую улыбку.

Его взгляд изменился кардинально. Голубые радужки резко потемнели, зрачки стянулись в крошечные точки, обдавая меня колким холодом.

Глубоко за этим идеальным фасадом заворочалась глухая, мастерски сдерживаемая ярость. Именно так бесится привыкший к абсолютному послушанию человек, впервые в жизни получивший жесткий отпор.

Причем дважды подряд.

— Понимаю, — произнёс он ровно. — Что ж. Я уважаю ваше решение, леди Дэбрандэ. Хотя искренне надеюсь, что однажды вы позволите мне изменить ваше мнение.

Лифас исполнил заученный светский поклон, бросив Глэю пару дежурных фраз и коротко кивнув Вилларии. Затем его взгляд выжидающе пополз по ступеням вверх, цепляясь за темный пролет второго этажа. Там наверху стояла Мардин, но как только она поняла, что замечена, она юркнула к себе в комнату.

Принц пошел к выходу. Следом за хозяином на улицу потянулась вся его вышколенная гвардия. Скрипнули рессоры тронувшегося экипажа, белые колеса с хрустом перемололи гравий, окончательно стихая за захлопнувшимися створками ворот.

Гостиную затопила липкая тишина. Нас словно накрыли толстым мокрым пледом, блокируя доступ к воздуху.

Отец медленно повернулся ко мне, сводя челюсти до отчетливого мышечного спазма. В его потемневших глазах стояла абсолютно чистая, концентрированная ярость. Я инстинктивно подалась назад, больно впечатавшись лопатками в стену.

— Ты, — начал он, но Виллария положила руку ему на плечо.

— Позже, — сказала она тихо. — Прислуга слышит.

Он стиснул зубы так, что заходили желваки, резко развернулся и ушёл в кабинет. Дверь хлопнула. Виллария посмотрела на меня, и в её глазах была такая усталая, выжженная ненависть, что я на секунду почувствовала себя почти виноватой.

Почти.

Я поднялась к себе и закрыла дверь.

Прошло ровно семь дней. Каждые сутки тянулись издевательски долго, напоминая прилипшую к подошвам густую смолу.

Мардин все это время находилась в своей спальне. Сквозь закрытую деревянную дверь наружу просачивались сдавленные всхлипы, регулярно уступающие место тяжелым паузам гнетущей тишины. Периодически там звучал ровный голос Вилларии, пытающейся заговорить чужую панику монотонным успокаивающим бормотанием.

Пропитанные мазью и выделениями бинты выносили в коридор строго дважды