Тебя никто не пощадит - Майарана Мистеру

— Здесь написано, что это масло драконьего дерева, — сказала я. — Его добывают за океаном, на островах Саррэ. Одна капля стоит больше, чем весь наш месячный оборот. Я видела описание в старых каталогах мамы, но вживую... — Я осторожно закрыла пробку. — Вживую ни разу.

— И кто прислал? — спросила Кассия, подавшись вперёд.

Я развернула записку. Почерк чёткий, буквы ровные.

«Конфискат. Подумал, вы найдёте этому лучшее применение. Такому редкому ингредиенту совсем не место на пыльных полках казны».

Подписи не было. Но посыльный был в чёрной форме, и почерк я узнала, потому что однажды, много лет назад, такой же рукой была написана записка, которую мальчик сунул мне в ладонь на пороге гостевой спальни.

Я молчала, уставившись на бумагу, и чувствовала, как щёки медленно заливает тепло.

— Элея, — Кассия наклонила голову, и в её глазах заплескалось веселье. — Ты краснеешь.

— Я размышляю.

— Ты краснеешь и размышляешь. Одновременно. Это, знаешь ли, симптом.

— Симптом чего?

— Масло драконьего дерева, — встряла Марга, проходя мимо с тем же подносом, который явно служил ей поводом кружить рядом. — Из-за океана. Стоимостью в месячный оборот. С запиской без подписи. От человека в чёрной форме. — Она остановилась и посмотрела на меня поверх очков. — Леди Элея, я парфюмер, а вовсе не физиогномист, но даже я вижу, что у вас сейчас лицо девушки, которой прислали букет, а вовсе склянку с маслом.

Кассия расхохоталась. Я попыталась сохранить серьёзное выражение, и мне это почти удалось, если бы Марга вдруг сама не прыснула, чего я от неё ожидала примерно так же, как снегопада в июле.

— Хватит, — сказала я, пряча флакон в карман. — Мы обсуждали поставки сильфия.

— Конечно, леди Элея, — Кассия утёрла глаза. — Поставки. Сильфий. Четыре мешка. Всё безумно серьёзно.

Марга хмыкнула и ушла к себе. Кассия ещё минуту хихикала в кулак, потом вернулась к тетради.

Я смотрела на записку и улыбалась, как дура.

Вечером мы ехали к виконту Тарнессу.

Дедов экипаж был тяжёлым, тёмно-зелёным, с гербом Клэйборнов на дверце. Дед сидел напротив, прямой, в парадном мундире, и выглядел так, будто ехал принимать парад.

Роэлз сидел рядом со мной, прижавшись плечом, и смотрел в окно. За день он успел обследовать библиотеку, съесть три порции яблочного пирога с корицей и подружиться с дедовой борзой, которая ходила за ним по пятам.

— Роэлз, — сказал дед, когда экипаж выехал за ворота. — Запомни одну вещь. Когда входишь в чужой дом, первым делом смотри на хозяина. Если встречает стоя, значит, уважает. Если сидя, значит, либо болен, либо считает себя выше. А если идёт навстречу, значит, ему от тебя что-то нужно, и вот тут смотри в оба.

— А если он стоит и идёт одновременно?

Дед хмыкнул.

— Тогда он виконт Тарнесс, и у него подагра.

Роэлз фыркнул. Я закусила губу.

— Дедушка, а лорд Тарнесс добрый?

— Тарнесс любопытный, — ответил дед. — А любопытные люди обычно добрые, потому что им слишком интересно жить, чтобы тратить время на злость. Запомни это тоже.

Роэлз кивнул серьёзно и снова уставился в окно. Его рука лежала на моей, такая тёплая и родная.

Особняк виконта горел огнями. Нас встретили у крыльца. Тарнесс, грузный, с пышными бакенбардами, действительно хромал на левую ногу, но встретил стоя, шагнув навстречу, и пожал деду руку так, что я услышала хруст.

— Диваль! Наконец-то. И это та самая внучка? Клэйборн до мозга костей, по лицу видно. А мальчишка чей?

— Мой воспитанник, — сказал дед. — Роэлз. Познакомишься за обедом.

Гостей было человек двадцать. Нас усадили за главный стол, и первые полчаса прошли в привычном ритме светского обеда: разговоры, тосты, лёгкие шутки.

Потом, на середине основного блюда, в гостиную вошли опоздавшие гости.

Глэй и Виллария.

Глэй в парадном сюртуке, красный, потный, с ссадиной на подбородке от торопливого бритья. Виллария рядом, безупречная, в тёмном платье с кружевным воротником. Мардин с ними не было.

Они вошли, поздоровались с хозяином, Тарнесс указал им на свободные места за дальним концом стола. Глэй сел, поправил салфетку, поднял глаза.

И увидел меня.

Его лицо прошло через три выражения за секунду: удивление, узнавание, бешенство. Потом его взгляд сместился правее и нашёл Роэлза, сидевшего рядом со мной в аккуратном костюме, с ландышем на шее и стаканом компота в руке.

Глэй побелел.

Виллария проследила за его взглядом. Её лицо менялось медленнее: спокойствие, недоумение, понимание, и потом, как трещина по льду, расползлось нечто похожее на ужас.

Рядом за столом загудели голоса.

«Клэйборн... внучка... мальчик Дэбрандэ... указ императора...»

Я продолжала есть. Роэлз рядом рассказывал деду про ужиные яйца, которые нарисовал в блокноте. Он слушал с видом человека, которому докладывают о результатах рекогносцировки.

И тогда Виллария встала.

Резко, с грохотом отодвинув стул. Несколько голов обернулись. Маска, которую она носила годами, фарфоровая, безупречная, пошла трещинами. Лицо перекосило от ярости.

— Неблагодарные! — выкрикнула она, и её голос, высокий, срывающийся, разнёсся по всей гостиной. — Мы растили её, кормили, одевали, дали ей всё! А она забрала моего сына! Обманом! За нашей спиной!

Мёртвая тишина. Двадцать пар глаз уставились на Вилларию, которая стояла посреди чужой гостиной, задыхаясь, с красными пятнами на скулах и трясущимися руками.

Глэй вцепился в её локоть и шипел, пытаясь усадить обратно. Виллария стряхнула его руку.

— Вы все здесь сидите и молчите, а эта... эта девчонка... с этим стариком...

— Виллария, — произнёс дед. Тихо. Просто сказал её имя, и она осеклась, будто наткнулась на стену. — Сядь.

Она стояла ещё секунду, потом Глэй дёрнул её за руку, и она рухнула на стул. Глаза мокрые. Руки трясутся.

Виконт Тарнесс покашлял, промокнул салфеткой усы.

— Что ж. Десерт, надеюсь, будет спокойнее. Мой повар делает превосходное суфле, и я был бы признателен, если бы мы дали ему шанс.

Несколько человек нервно рассмеялись. Разговоры осторожно возобновились. За дальним концом стола Глэй поднялся, тяжело, взял Вилларию под руку и повёл к выходу. Они ушли молча, без прощания.

Дедушка проводил их взглядом, потом повернулся к Роэлзу, который сидел с широко распахнутыми глазами.

— Вот, — сказал он. — Поэтому в чужих домах нужно вести себя сдержанно. Дети бывают благодарны, когда их любят. А когда ими торгуют, они вырастают и уходят.