Тебя никто не пощадит - Майарана Мистеру

Приходящий лекарь появлялся в доме через день. Завершив очередной осмотр, он укладывал инструменты обратно в сумку абсолютно молча, до побеления сжимал челюсти и упорно прятал глаза от присутствующих. Его тяжелое молчание каждый раз било по нервам, ощущаясь как заранее вынесенный приговор.

Глэй цедил слова сквозь зубы исключительно по делу, одаривая меня тяжелыми взглядами надзирателя. От сквозящей в его интонациях абсолютной враждебности у меня мучительно сводило скулы.

Мои дни превратились в тягучую череду изматывающего ожидания утренней почты, сменяющуюся привычными поездками в салон и работой над новыми композициями бок о бок с Маргой.

Ранним утром девятого дня после отъезда Лифаса тишину двора нарушил хруст гравия.

К воротам поместья подкатил строгий казенный экипаж, отмеченный крошечным имперским орлом на лакированной дверце. На землю уверенно ступили подтянутый офицер с идеальной армейской выправкой и сопровождающий его юнец, судорожно прижимающий к ребрам пухлый кожаный портфель.

Глэй увел прибывших в свой кабинет, плотно закрыв за собой дверь. Явно рассчитывал уладить формальности в полной тишине.

Я осталась стоять в коридоре, добела сжимая кулаки и жадно ловя каждое просачивающееся сквозь толстое дерево слово.

Мужчины деловито обсуждали официальное распоряжение канцелярии и полностью удовлетворенное прошение барона Дэбрандэ.

За мальчиком приехали прямо сегодня.

Генеральный штаб требовал передать ребенка властям для прохождения отбора в программу военного воспитания.

Через двадцать минут отец поднялся наверх и вошёл в комнату Роэлза.

Я стояла в коридоре и слышала каждое слово.

— Роэлз, одевайся. Ты уезжаешь.

— Куда?

— Ты будешь проходить отбор для военного обучения. Это честь, мальчик. Собирайся быстро.

Тишина. Потом тонкий, растерянный голос Роэлза:

— Лея знает?

— Элея знает. Это из-за неё ты туда едешь. Собирайся, у тебя десять минут.

Я вошла в его комнату, когда Глэй вышел. После этой сцены называть его отцом даже мысленно я больше не хотела. Надеялась, что он одумается, но нет.

Роэлз стоял босой и растрепанный посреди комнаты, с блокнотом в руках, и его лицо было белым, а глаза огромными.

— Лея, — прошептал он. — Я еду к Лафалю?

— Ты едешь, — сказала я, опускаясь перед ним на колени. Взяла его за руки. Они были ледяными. — Послушай меня. Внимательно. Ты садишься в экипаж, ведёшь себя спокойно. Ты будешь храбрым, потому что ты мой брат и ты храбрый. Я обещаю тебе, слышишь? Обещаю, что всё будет хорошо. Мы будем вместе. Очень скоро.

— Откуда ты знаешь? — Его подбородок задрожал. — Откуда ты знаешь, что будет хорошо?

— Потому что я всё устроила. Ты мне веришь?

Рыжая макушка резко дернулась. Роэлз вскинул голову, встречая мой взгляд блестящими от влаги глазами.

Восьмилетний ребенок судорожно прижимал к груди свой пухлый блокнот. Я успела хорошо изучить эти потертые страницы, пестрящие старательными карандашными зарисовками всякой живностью вроде мохнатых пауков и змеиных кладок.

Он усердно кусал дрожащую нижнюю губу. Изо всех сил цеплялся за остатки самообладания.

А спустя долгую секунду решительно кивнул.

— Верю.

— Тогда одевайся. Я помогу собрать вещи.

Мы собрали его сумку за пять минут. Две смены одежды, тёплый свитер, блокнот с карандашами, атлас с картами далёких земель. Я застегнула пуговицы на его куртке, поправила воротник, пригладила вихор на макушке.

— Возьми, — я сняла с шеи мамин серебряный ландыш и застегнула цепочку на его шее. — Пусть будет у тебя. Ненадолго.

Он прижал ландыш к груди обеими руками.

Мы спустились вниз. В холле у парадной двери стояли офицер и писарь. Глэй рядом, руки за спиной, лицо каменное. Виллария чуть поодаль, бледная, с поджатыми губами. На лестнице, на половине пролёта, стояла Мардин.

Она покинула свою комнату впервые за семь долгих дней. Плотная бинтовая повязка наглухо скрывала левую половину её лица, оставляя на виду лишь уродливый край багрового рубца. Воспаленная бугристая кожа уходила из-под ткани прямо на шею.

Единственный открытый глаз мазнул по Роэлзу абсолютно равнодушно. Взгляд оставался совершенно пустым, словно прислуга протаскивала мимо старую пыльную мебель.

Спустя мгновение этот взор уперся прямо в меня. Мои легкие болезненно сжались от чужой жгучей злобы, перекрывая дыхание. Я ощутила этот обжигающий порыв всеми нервными окончаниями, словно рядом распахнули дверцу раскаленной печи.

Офицер прервал затянувшуюся паузу тяжелым чеканным шагом. Он подошел вплотную к Глэю.

— Барон Дэбрандэ, от лица имперской военной канцелярии я выражаю вам огромную благодарность, — четко произнес мужчина. — Ваше решение передать сына на государственное воспитание служит эталоном преданности. Это поистине серьезный и достойный вклад в будущее империи. Генеральный штаб высоко ценит подобную готовность среди дворянских семей.

Глэй кивнул, принимая благодарность.

Роэлз судорожно стиснул мою руку, до боли сдавливая костяшки. Его горячие, скользкие от пота пальцы глубоко впечатались в раскрытую ладонь.

Я присела перед ним на корточки. Взяла его лицо в ладони. Посмотрела ему в глаза.

— Езжай спокойно, — прошептала я. — Я обещаю. Мы будем вместе. Совсем скоро.

Он всхлипнул. Один раз, тихо, сдавленно. Потом выпрямился, вытер нос рукавом и шагнул к офицеру, который ждал у двери. Его маленькая фигура в куртке, чуть великоватой в плечах, прошла мимо Глэя, мимо Вилларии, мимо Мардин на лестнице, и ни на кого из них Роэлз так и не взглянул.

Писарь подхватил сумку. Офицер распахнул парадные створки, пропуская нас на свежий утренний воздух. У ступеней ждал глухой казенный экипаж с имперским орлом на лакированной дверце. Лошади переступали копытами, тихо позвякивая упряжью, пока конюх услужливо держал ручку.

Глэй спустился первым, заложив руки за спину. Виллария замерла на верхней ступени, крепко обхватив плечи, словно спасалась от лютого холода. Мардин застыла в дверном проеме, уставившись на происходящее единственным глазом, весьма напоминая жутковатую фарфоровую куклу. Лирра держалась поодаль у перил.

Роэлз обернулся у самой подножки. Встретился со мной взглядом. Я растянула губы в улыбке, сжимая челюсти до острой боли в скулах. Брат ответил серьезным, совершенно взрослым кивком и шагнул внутрь. Писарь подсобил ему забраться, дверца захлопнулась.

Кучер щелкнул кнутом. Экипаж покатился по гравию к воротам, и этот резкий хруст камней под колесами эхом отдавался прямо у меня в ребрах.

Глэй развернулся ко мне. Его лицо исказила густая, откровенная гримаса чистого злорадства.

— Вот так.

Он произнес эти слова с интонацией абсолютного победителя в затянувшемся споре.

— Смотри, Элея. Внимательно смотри. Согласись ты на помолвку, мальчик ехал бы на летний бал. Теперь он отправляется к Лафалю. Исключительно твоими стараниями.

Виллария лишь плотнее сжала дрогнувшие губы, поспешно