Британский посол в Петербурге при Екатерине II. Дипломатия и мелочи жизни лорда Чарльза Каткарта - Ерофей Моряков

и прекрасным наездником[1], нередко мальчики сопровождали отца на конных прогулках или ехали верхом рядом с каретой их семьи[2]. Но важнейшей составляющей их благородного воспитания стали уроки верховой езды в петербургском манеже. Например, в 1770–1771 годах Уильям и Чарльз тренировались «почти каждый день на протяжении зимы и, когда переехали на Каменный остров, по несколько раз в неделю». Наблюдать за их успехами в манеж не раз отправлялась вся семья, а иногда и гости Каткартов, поэтому каждый раз посещение показательных выступлений Уильяма и Чарльза их мать отмечала в дневнике со страхом и гордостью:

Сегодня я проснулась в добром здравии, и мой муж повел меня вместе с нашими детьми в манеж, где двое наших старших сыновей обучались благородному искусству верховой езды. Я наблюдала, как они элегантно держатся в седле и выполняют трюки, которые, по моему мнению, превышали их силы и представляли для них большую опасность. Глядя на них, я могла бы расчувствоваться и с легкостью заплакать. Почти все время волнение не покидало меня. <…> Наконец я вернулась домой и стала прокручивать в голове увиденные сцены, с удовольствием возвращаясь <…> к этим воспоминаниям. Я действительно считаю, что подобную радость не способны испытать те, у кого нет детей. Также хочу упомянуть о маленьком Арчи, которого посадили на маленькую лошадку, и он скакал рядом с братьями <…>. И получилось, правда, очень мило, если учесть его комплекцию и нежный возраст: ему нет и шести (1 июня по старому стилю (v. s.) 1770 года).

Пятница. Мы с мужем и нашими дочерями, а также с нашей подругой мадам Нил, месье наставником Николаи[1], Лафермьером[2], маленьким Арчи и месье Ричардсоном в 8 часов утра посетили манеж, чтобы оценить успехи двух наших сыновей в искусстве верховой езды. В этот день стояла сильная жара. Все были довольны и очарованы тем, как они [Уильям и Чарльз] используют свои навыки и уверенно выполняют фигуры. Мы, их родители, с благодарностью возносим свои мысли к Господу, чтобы восславить Его за столь великое счастье. Однако как мать я испытываю страх, хотя остальная часть нашей компании, кажется, его не разделяет. Признаюсь, возможно, к своему стыду, что мне легче вывозить своих двоих сыновей в свет, чем наблюдать за тем, как они подвергают себя опасности сломать руку или ногу, или в порыве [увлечения] причинить себе иной серьезный вред, равно и наблюдать, как они подвергают опасности своих лошадей. Когда учитель сел в седло, его ученик назвал его на английском rough rider (лихой наездник). Учитель демонстрировал в седле значительно более сложные трюки. Когда я убедилась, что он хорошо знает свое дело и что мои дети получают достойные навыки, мой страх улетучился. На мой взгляд, у моих детей слишком разный уровень, хотя меня и заверили, что это не так. Дай Бог, чтобы это было правдой, ведь они занимались почти каждый день на протяжении зимы и несколько раз в неделю с тех пор, как мы переехали на Каменный остров (27 мая 1771 года).

Итак, опасения Каткартов-родителей относительно невозможности в России продолжить образование детей в итоге не оправдались. Безусловно, они потратили для образования потомков немало средств и вместе с приглашенным из Глазго Уильямом Ричардсоном приложили немало усилий. Но в итоге в космополитичном Петербурге нашлись и учителя, преподававшие детям иностранные языки; дети, как и их мать, учились и русскому языку, нашлись музыканты-итальянцы и соотечественница, обучавшие искусствам, подрастающие юноши и девицы освоились в светском обществе при дворе и в британской колонии, в их распоряжении была и любовно собираемая библиотека их матери, они посещали театры при дворе, при Шляхетском корпусе и в Смольном, бывали в частных театрах[1], а мальчики именно в петербургском манеже стали хорошими наездниками. В российской столице они смогли получить и первые впечатления от «чужой» культуры, их образ мира окрасился новыми красками, в конечном счете они оказались вполне подготовлены к странствиям по свету, которые в будущем им были уготованы военной и политической карьерой (особенно Уильяму и Чарльзу) или судьбой (Луизе и Мэри). Но главное, что смогла внушить детям их благочестивая мать, – это «не тратить время зря», ибо «жизнь ничего не стоит, если мы лишены счастья проводить время с пользой» (Дневник Джин Каткарт. Записи от 28 июля 1769 года и от 31 июля 1771 года).

2.4. Кончина Джин Каткарт, завершение посольства и судьбы членов семьи после возвращения из России

С конца 1770 года леди Джин все чаще писала об усталости и увядании, хотя порой и мечтала дожить до восьмидесяти лет и увидеть внуков:

Мне кажется, что я уже пребываю в этом мире тысячу лет. Конечно, мне осталось гораздо меньше времени по сравнению с тем, сколько я прожила, думаю, что я проживу до 80 лет, ведь в сентябре мне уже исполнилось 44 года! (Ноябрь 1770 года).

Смена чисел, обозначающих год, всегда производит на меня впечатление. <…> Каждый год приближает конец. Количество прожитых лет уже велико, и я это чувствую. Счастье заключается как в этом, так и в том, что начинаешь понимать: юность давно осталась позади, а впереди лишь старость и угасание (1 января 1771 года).

Мое здоровье в порядке, за исключением естественной слабости вследствие возраста. Мой же ум всегда в хорошем и стабильном состоянии. <…> Несмотря на это, я полна недостатков, свойственных мне еще с юности, к ним добавились и те, что приходят на закате дней! (Январь 1771 года).

Я чувствовала себя старой, но не сожалела об этом, напротив, мне приносило облегчение то, что меня более не тревожит суетное, как это было в юности. Я лишь удивляюсь, что, прожив так долго, я не чувствую, что сильно состарилась. Все мне потворствуют, заставляя меня забывать о годах <…>. У меня больше нет претензий, и это позволяет свободней проживать жизнь и находить время и силы для более важных дел. <…> Мне кажется, что большинство тех, кого я встречаю, моложе меня. Я родилась, как говорят, 30 августа 1726 года[1]. Я наблюдаю, как у моих знакомых подрастает уже третье поколение. Если будет на то воля Господа, пройдет немного лет, и я смогу также увидеть детей моих детей. Какое счастье, если мне дарована будет возможность увидеть, как они достигнут полной зрелости, став достойными и полезными членами общества. Господи, пусть это произойдет с каждым из них! (17 января 1771 года).

Все мне напоминает, что я живу на свете уже долгие годы, что я должна извлечь всю пользу из времени, что мне осталось. У меня видны морщины и седина. Мне уже сорок с небольшим (31 января 1771 года).

В сентябре 1771 года, когда семья вернулась с Каменного острова, сначала заболела маленькая Катерина Шарлотта, и доктор Роджерсон поставил диагноз – коклюш. Вскоре стали кашлять и остальные дочери, и сын Арчи, и сама леди Джин. Доктор Роджерсон подтвердил, что в семье коклюш. Пока дети постепенно поправлялись, леди Каткарт теряла силы. Визиты доктора Роджерсона почти не приносили облегчения. 1 (12) ноября 1771 года Джин Каткарт умерла. Ее супруг очень трогательно и подробно описал последние дни и часы ее жизни:

В среду она подарила доктору Роджерсону кольцо и, когда он вышел, сказала своей горничной, что, когда он получал кольцо, она поняла по его лицу, что скоро умрет. <…>

Часто казалось, что ей лучше, это внушало надежды врачам, но никогда – ее преданной служанке, которая в отсутствие врачей замечала конвульсии и другие симптомы.

Услышав, что она