Британский посол в Петербурге при Екатерине II. Дипломатия и мелочи жизни лорда Чарльза Каткарта - Ерофей Моряков

Брат Уильяма Чарльз, вероятно, был с детства слаб здоровьем, в Петербурге он также много болел, и порой лечивший его доктор Роджерсон терял надежду на его выздоровление от повторяющихся приступов «лихорадки». Однако, очевидно, что и родители, и искренне любившие его сестры понимали, что Чарльз даже в своей замечательной семье отличался блестящим умом и интеллектуальным развитием. Когда сыну исполнилось всего 11 лет, его мать записала в дневнике о надеждах, возлагавшихся на этого мальчика, не зная, что ему уготована короткая, хотя и очень яркая жизнь:

Годовщина рождения нашего дорогого Чарльза. Сегодня ему исполнилось 11 лет. Благослови его, Господь, во всех его начинаниях и сохрани его! Именно на этого ребенка мы возлагаем наибольшие ожидания и считаем его прекрасным даром небес. Он несколько раз был близок к смерти, сталкиваясь с серьезными болезнями, но всегда Господь возвращал нам его. Я возлагаю большие надежды на его будущее и молю Бога даровать ему долгую и счастливую жизнь[1] (17 декабря 1770 года).

Сестры Мэри и Луиза, кажется, были значительно менее сдержанными, чем братья, но мать ценила в них живой нрав и естественность, хотя это же не раз давало поводы для беспокойства и даже для ссор отца и матери. За наказание дочерей отвечал отец, мать же, переживая и стараясь их защитить, так описывала в дневнике свои приемы воспитания:

Этот день отмечен одной переменой, и у меня есть все основания надеяться на лучшее в поведении моих маленьких девочек. Они здесь и там проявляют небрежность и непокорность и превратились в настоящих вредных проказниц (méchants). Их дорогой отец говорил с ними очень строго, но сохранял при этом свою привычную доброжелательность. Я же, выйдя вместе с ними, почти не воспользовалась своей материнской властью (7 сентября 1769 года).

Я решила отказаться от всякой пищи или питья в обед из‑за того, что отец в наказание приказал Мэри оставаться в ее комнате. Это, действительно, стало для меня неожиданностью. Я желала бы, чтобы со мной посоветовались, и считала, что следовало бы что-то определенно сказать, чтобы избежать наказания.

В ответ я постилась, но показывала, что в прекрасном настроении, и поступала так, чтобы обратить внимание на произошедшее, и чтобы все, Мэри и другие дети, ощутили то огорчение, которое подобные происшествия вызывают во мне, и чтобы такого больше не повторялось. Остаток дня я пила чай и ела хлеб с маслом, это в некоторой мере заменило мне отсутствие обеда. Я одержала победу в соответствии с тем планом, который для себя определила. Мой дорогой супруг почувствовал себя предо мной обязанным гораздо больше, чем до моего поступка, хотя он так и не захотел удовлетворить мою просьбу. Остаток дня прошел в должном порядке и счастливо, слава Господу! (19 апреля 1771 года).

Весной 1768 года, когда лорд Каткарт уже получил назначение послом в Россию, а его жена переживала тяжелую беременность и в Лондоне опасались, что она может не пережить родов, леди Джин составила письма-завещания каждому из детей. Письмо ее девятилетней дочери Луизе[1] превосходно показывает что она считала главным для своих детей: сохранить дружбу и любовь между собой, жить разумом и сердцем и научиться подавлять сильные страсти и эмоции:

Я написала письма каждой из твоих сестер, и я бы хотела, чтобы они показали эти письма тебе, и каждый из вас их может скопировать, но в каждом из ваших характеров есть особые черты, которые и привели к различиям в моих пожеланиях. Что бы я ни сказала каждой из вас троих, я бы хотела то же посоветовать всем вам, хотя и адресую письма каждой из сестер по отдельности.

Я очень ценю мою дорогую Луизу. Я думаю, что у нее превосходное сердце, но я должна предостеречь ее от скоропалительности (quickness of spirit) и легких женских приступов гнева, так как малейшее неодобрение распаляет ее, меняя все черты лица необычайным, удивительным образом. Почему же, мое дорогое дитя? Я думаю, это происходит от страстного желания все делать хорошо и чтобы тебя хвалили, а разочарование, которое ты чувствуешь, когда этого не получается, выражается таким неприятным образом. Не лучше ли будет получать совет, упрек, наставление иным образом <…> с мягкостью и вниманием, принимая положенные страдания, чтобы тотчас показывать то, чего от тебя хотят? Сделай так, моя Луиза, и помяни мое слово – ты будешь довольна всем, что есть в тебе, и станешь сама исключительно счастлива, всегда получая духовные блага, испытывая жизнестойкость и находясь в добром настроении <…>. Любые мятежность и упрямство ненавистны <…>.

Ты обладаешь такими же похвальными качествами, какие, надеюсь, есть в характере Мэри, и не только Мэри, но и Джейн. Я надеюсь, что вы трое будете походить друг на друга как внешностью, так внутренним миром; благодаря этому сходству я хочу и надеюсь чувствовать как ваша мать, что все мои дети смогут самой незабываемой сердечной любовью любить друг друга, в особенности сестры. Для меня это, как Гармония Ангельская, когда я вижу семью, братьев и сестер, ставших по-настоящему добрыми, теплыми и истинными друзьями (zealous friends), которые будут счастливы вместе в обществе.

Я заканчиваю здесь, потому что есть еще то, что я должна сказать в письмах моим остальным пятерым детям. Мысль о приближающейся смерти заставляет меня обратиться к каждому из вас, если я уйду от вас. Если тому суждено случиться, вы, уверена, как добрые, послушные, любящие дети сердцем и разумом воспользуетесь этими последними наставлениями, и они помогут вам в достижении той цели, ради которой они написаны. Господь благословит мою дорогую Луизу всеми молитвами любящей ее матери.

20 июня (1 июля) 1770 года, когда Луизе исполнилось 12 лет, леди Каткарт записала о дочери в дневнике:

У нее доброе сердце, она полна нежности и жизнерадостна, и ее характер в целом очень мил. Я надеюсь, приобщение к культуре сделает ее характер еще лучше. Молю Бога, чтобы я могла этому способствовать, как я того желаю!

В том же году, 7 октября, когда Луиза заболела и ей даже назначили кровопускания, ее мать писала:

Она хорошее дитя, обещает быть милой и иметь успех в обществе. Я истово молю Господа, чтобы он сохранил ее для нас. Я всегда нежно любила ее, видя прекрасные глубины ее души, они часто скрываются за недостатками, которые, впрочем, должны отступить под влиянием хорошего воспитания.

В 13‑й день рождения Луизы ее мать писала о том, что девочка физически развивается быстрее сестер, при этом «подает большие надежды. Луиза наделена прекрасным сердцем и замечательными наклонностями, она излучает радость и в любых ситуациях составляет счастье окружающих ее людей».

Импульсивная и естественная в юности, Луиза и во взрослой жизни, став женой британского посла в Париже виконта Стормонта, была признана «хорошенькой, с одухотворенным лицом», но в парижском салоне, вероятно, в силу своей порывистости и молодости, она показалась «неумеющей себя держать и недостаточно грациозной»[1].

Старшая сестра и подруга детских игр Луизы, Мэри Каткарт, прославилась во взрослой жизни своей красотой и обаянием. В Россию ее привезли двенадцатилетним ребенком, а когда Мэри исполнилось 14 лет, ее мать записала о характере дочери в дневнике (как делала это, отмечая дни рождения всех своих обожаемых детей):

Она – хорошее дитя, я чувствую это своим сердцем, хотя есть несколько недостатков, которые, я надеюсь, она исправит, так как она на глазах становится умнее. Сущность этих изъянов вовсе не в глубинных особенностях ее характера (18 февраля 1770 года).

В будущем о Мэри будут судить