Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

href="ch2.xhtml#id576">[302] Оссовский сочувствовал ее положению, но не его коллеги. Юдина была непреклонна: «Внутренняя сторона концерта – его смысл и содержание – важнее денег, я готова на все, чтобы отложить, повторяю, 9-го не могу играть – хоть несколько дней мне необходимо быть вне музыки, чтобы снова обрести возможность играть».[303] Она предложила оплатить штраф за отмену.

К концу месяца Юдина достаточно поправилась, чтобы сыграть Четвертый концерт Бетховена в московском Доме ученых под управлением «Себастьянчика».[304] В апреле она исполнила новую сложную программу, состоящую примерно из сорока танцевальных произведений, «сплошь шедевры»[305]: 2 апреля – в Большом зале Московской консерватории, а десять дней спустя – в Ленинградской филармонии. Композиторы варьировались от Гиббонса до Куперена, от Рамо до Равеля, вторая половина концерта была посвящена преимущественно русским композиторам. Юдина заинтересовалась музыкой барокко и составила еще одну программу под названием «Токкаты и пассакалии», которая так и не была реализована.

Еще одним событием стало исполнение Первого концерта Чайковского 13 мая в Большом зале Московской консерватории под управлением Димитрия Митропулоса. Юдина трепетала перед этим бывшим учеником Бузони и всегда с гордостью рассказывала о своих выступлениях с Митропулосом, дорожила фотографией, которую он ей подписал: An Freundin Maria Yudina, l'excellente artiste en souvenir de notre collaboration à Moscou[306].

Взлеты и падения в концертной карьере Юдиной происходили в соответствии с тем, как колебалась благосклонность к ней официальных властей. С конца мая 1934 года ее концерты в двух музыкальных столицах страны прекратились. Отношения с Ленинградской филармонией испортились из-за частых «отсрочек» – считали, что солистка капризна и ненадежна. Помимо серьезных проблем со здоровьем, Юдиной не хватало бытовой стабильности. Она была вынуждена жить то у одних, то у других друзей или родственников. Ее глубоко ранили репрессии, которые обрушились на ее друзей. Она тревожилась о Флоренском, ожидавшем приговора в заключении, беспокоилась за Андрееву. После обучения на почвоведа Андреева в Алма-Ате нашла работу на стройке; это было время индустриализации. Правила запрещали бывшим заключенным жить в крупном городе, и, возвратясь из ссылки, Андреева поселилась за пределами Ленинграда, чтобы быть рядом со своими дочками-близнецами.

В Москве проблемы с жильем стали еще острее. Юдина была гостьей без прописки и в известной степени становилась обузой для людей, у которых останавливалась. Ее тетка Полина попросила, чтобы почта Марии больше не приходила на ее адрес. Юдина организовала доставку писем своему другу Анатолию Доливо в консерваторию. Какое-то время она и ее брат Борис снимали в большой коммунальной квартире комнату, которую уступила им некая вдова парашютиста, там же проживала еще одна семья Юдиных, однофамильцев. Скромный человек, философ по образованию, Павел Федорович Юдин занимал высокий дипломатический пост в СССР, а затем стал послом СССР в Китае. Он и его жена, добрые гостеприимные люди, устраивали вечеринки, пели русские песни под аккордеон. Павел говорил: «Ах, Мария Вениаминовна, вы столь известный музыкант, собираете полные залы, не дорожите никакими благами земными. Вы полностью демократичны, да мы бы вас на руках носили, если бы… – вы не верили в Бога, вас бы высоко подняли». Юдина возражала: «Не придется, не придется носить меня на руках, Павел Федорович! Не отрекусь я от веры и Бога! А вот вы все придете к нам!»[307]

Дом Юдина был открыт для официально одобренных лояльных лиц из академического и театрального мира. На новогодней вечеринке Юдина познакомилась с генетиком Трофимом Лысенко и его коллегой Исаем Презентом. Они приехали рано утром и были пьяны. «Он, видимо, был полностью опьянен и не проронил ни единого слова, а только взирал на всех "своим орлиным взором", опасаясь уронить свое величие».[308] Юдина прозвала Лысенко «античеловеком» – его псевдонаучный подход действительно нанес огромный вред советской генетике. О Презенте она была не лучшего мнения. Он называл ее «зеленоглазая» и пытался соблазнить.[309] Когда вдова парашютиста вернулась в Москву, Юдиной и ее брату вновь пришлось временно поселиться у родственников.

Сражаясь с квартирными проблемами в Москве, Юдина пыталась сохранить свою ленинградскую комнату, теперь перегороженную и занятую разными невельскими друзьями. Среди них был Емельян (Миля) Залесский, который изучал физическую культуру в Ленинградском институте имени Лесгафта и одновременно был страстным библиофилом. Залесского арестовали в декабре 1933 года, его библиотека могла быть конфискована ГПУ. Юдина, стараясь помочь спасти книги Мили, попросила друзей перенести их в ее отгороженную комнату.

Весной 1934 года брат Юдиной Борис с помощью ее подруги Нины Збруевой снял две небольшие проходные комнаты в коммунальной квартире деревянного дома во дворе Театрального музея имени А. А. Бахрушина[310]. Он стал домом Юдиной на следующие пять лет. В Москве подтрунивали: «Мария Вениаминовна живет у брата, спит в ванной». Юлиан Селю, молодой ветеринарный врач и давний друг Юдиной, приехал лечить ее кошку от экземы. Он увидел, что Юдина действительно спала в ванной, накрытой доской, на которой лежал матрас.[311] Хотя Селю назвал квартиру «скромной и светлой», на самом деле она была темной и сырой, площадью всего около девяти метров, от остального жилого пространства ее отделяла фанерная перегородка. Сырость вызывала у Юдиной мучительные приступы ревматизма. Квартира была совершенно непригодна для занятий на фортепиано. Но у Юдиной и не было фортепиано, она пользовалась инструментами добрых друзей. Большая часть ее концертной подготовки проходила в квартире Ивана Ефимова на Новогиреевской улице, где в ее распоряжении было прекрасное пианино Бехштейн, принадлежащее племяннице Ефимова Елене Дервиз.

Ефимов – известный скульптор и график; его жена Нина Симонович-Ефимова – талантливая художница и кукольница, соосновательница театра марионеток «Петрушка» в Москве. Юдина познакомилась с ними в конце 1920-х годов, у них сложились близкие отношения, скрепленные общей дружбой с Флоренским и Фаворским. Ефимовы ценили Флоренского не только как духовного наставника, но и за его глубокие познания в искусстве, в том числе в иконописи.

В 1920-е годы Ефимов, Фаворский и Флоренский работали во ВХУТЕМАСе[312] – учебном заведении, связанном с модернистским конструктивизмом и утопическими экспериментами. Здесь Ефимов преподавал скульптуру, Флоренский – теорию искусства, а Фаворский с 1923 по 1926 год исполнял обязанности директора. Флоренский занимался исследованием пространства и перспективы; результатом стало блестящее провокационное эссе «Обратная перспектива», опубликованное только в 1967 году. Флоренский и Фаворский были вовлечены в острую полемику с радикальными художниками-конструктивистами, доминировавшими во ВХУТЕМАСе, в том числе с Александром Родченко, Владимиром Татлиным и Любовью Поповой. Родченко выразил свою неприязнь в грубых антирелигиозных карикатурах на Флоренского и Фаворского. Как