Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

«Видимо, его необычный дух уже нечто предугадывал; будучи вообще молчалив, он на сей раз был как-то по-особому – грустно-молчалив, а я-то уж совсем присмирела… Больше Павла Александровича не провожал никто. Каждый из нас думал свою непонятную еще думу. У соседнего вагона стояли и, наблюдая меня, провожающую загадочного пассажира, <..>Александр Васильевич Гаук и Иван Иванович Соллертинский; наконец Иван Иванович не выдержал, подошел к нам и отвесил Флоренскому низкий поклон; видимо, и до его характерно-иронического духа дошла чрезвычайная значительность этого скромнейшего пассажира».[274]

Тогда она не знала о судьбе Флоренского, но опасалась худшего. Не менее тревожилась она и за своих бывших учениц Аллу Маслаковец и Анну Артоболевскую. Алла оставалась в Алма-Ате со своим ссыльным отцом до его смерти в июле 1933 года. Муж Анны, зоолог Георгий Артоболевский, был арестован в 1931 году по делу биологов и приговорен к пяти годам каторжных работ на строительстве Беломорско-Балтийского канала. Артоболевского освободили досрочно, в конце 1932 года, но потом за ним снова пришло ГПУ. Случайно он узнал об их предстоящем визите и, вместо того чтобы вернуться домой, «исчез» в провинции. Переезжая из одного города в другой, он избежал ареста. Артоболевский сменил род своих занятий, стал актером и выступал на концертах. Анна, крайне рискуя, тайно встречалась с мужем.

Приятным событием для Юдиной стала поездка в Армению с 11 по 25 апреля; она планировала обсудить приглашение преподавать в Ереванской консерватории. На обратном пути в Тифлис Юдина упала, выходя из поезда, и сломала левое плечо. «Было неописуемо больно первые дни, а сейчас, начиная с Великой Субботы, у меня, т. е. на мне лежит неподвижная крахмальная повязка весом не меньше 15-ти, 20-ти фунтов и выключившая левую руку».[275]

Выздоравливая, Юдина встретилась с Сергеем Прокофьевым во время его концертного турне по Кавказу. Впервые их пути с композитором пересеклись в Ленинграде во время его первого возвращения в Советский Союз в начале 1927 года. Она, должно быть, слышала, как он играл 19 февраля свой Второй фортепианный концерт. На концерте присутствовал Шостакович и нашел интерпретацию Прокофьева «превосходной», а произведение «совершенно замечательным».[276] Вероятно, именно тогда Юдина влюбилась в этот концерт.

Следующим вечером, 20 февраля, Прокофьева пригласили послушать молодых ленинградских композиторов в дом Владимира Щербачева. Первым играл Йозеф Шиллингер, затем Шостакович, который произвел на Сергея Сергеевича благоприятное впечатление своей Первой фортепианной сонатой. Послушав еще полдюжины композиторов, Прокофьев хоть и валился от усталости, но согласился послушать только что приехавшую Юдину, она исполняла с композитором Кушнаревым переложение в четыре руки его пассакалии и фуги для органа. К этому моменту у Прокофьева началась ужасная мигрень, и в конце выступления Кушнарева он поспешно извинился и ушел: «Но я окончательно одурел, и каждая нота впивалась в мозг огненным гвоздем. К концу вещи Кушнарева я почувствовал, что не могу принять больше ни одной ноты».[277]

Скорее всего, Юдиной не удалось побеседовать с Прокофьевым во время того ленинградского визита, но теперь, в Тифлисе, они подружились. Несомненно, она присутствовала на исполнении им Третьего концерта с Микеладзе 17 мая, которому композитор отдавал дань как «очень одаренному дирижеру». На следующий день Юдина сопровождала композитора в Тифлисскую консерваторию, где он играл свою музыку и прослушивал произведения молодых грузинских композиторов – по его мнению, всех «начинающих или ретроградных».[278] Прокофьев сообщил ей, что намерен каждый сезон играть один из своих концертов в Советском Союзе. Когда Юдина выразила горячее желание исполнить его Второй концерт, он уступил ей право сыграть его в сезоне 1933–1934 года и пообещал предоставить оркестровый материал.

К середине июня плечо Юдиной достаточно восстановилось, чтобы выступать. 22 июня на своем последнем концерте в Тифлисе она сыграла Первый концерт Чайковского под управлением Микеладзе. В середине июля она поехала в Баку, где 14 июля дала полный сольный концерт и дважды блестяще исполнила Четвертый и Пятый концерты Бетховена под управлением Лео Гинзбурга.

В Баку она тяжело заболела дизентерией и вернулась в Тифлис сильно ослабевшей. Тем не менее Юдиной удалось присутствовать на торжестве в честь сорокалетия дирижера Александра Гаука. «Здесь был Гаук, и мы его очень мило "почествовали". О делах я нарочно не говорила, чтобы прием не носил характера "подлизывания", у нас установились хорошие отношения, и это пригодится!!»[279] Это знакомство действительно оказалось полезным, когда тем же летом она собралась в Москву.

В начале августа Юдина покинула Тифлис, она возвращалась в Москву. Во время поездки по железной дороге она заболела, с поезда ее сняли с кровотечением. 8 августа Юдину госпитализировали в Бауманскую больницу Москвы, где диагностировали брюшной тиф. Вовсе не триумфальным было возвращение Юдиной в столицу – город, где ей предстояло провести многие годы своей жизни.

5

1933–1936

Москва

Это было, когда улыбался

Только мертвый, спокойствию рад.

И ненужным привеском болтался

Возле тюрем своих Ленинград.

Анна Ахматова[280]

После драматического возвращения Юдиной в Москву ей пришлось долго лечиться в Бауманской больнице. Брюшной тиф усугубил ранее приобретенную болезнь сердца. Врачи с трудом спасли Юдиной жизнь. После шести недель пребывания в больнице Мария признавалась Леше Скржинской: «Я ползаю по коридору сама, держась за столы, стулья и стенки. Ноги подгибаются, а потом ложишься – и сердце стучит долго. Палец зажил, резали его, а теперь новая и большая напасть – сугубое внимание старшего хирурга (живет при больнице), ибо он имеет какое-то отношение к музыке. Приходит 2 раза в день и говорит без конца, и вся больница с иронией (дружеской, конечно) отмечает, что ст. хирург сам перевязывает заживающий палец. Это может сделать не только сестра, но и пациентка».[281] Юдина сообщала Скржинской, что через неделю надеется выписаться и отправиться в санаторий на реабилитацию.

Мария поразительно стойко переносила физическую боль. Михаил Бахтин позднее вспоминал: «…она могла бы на костер взойти. Она, в конце концов, всю жизнь и мечтала о костре <..> в таком смысле, более метафорическом – пострадать, быть сожженной, как Аввакум, как другие».[282] Однако сейчас ей не хотелось мученической смерти, а хотелось утешения и поддержки. При этом Юдину утомляли посещения друзей в больничной палате; даже Скржинская, приехавшая в Москву к своей сестре – рентгенологу Ирине, похоже, не понимала, в каком тяжелом душевном состоянии находится Мария.

Перед выпиской Юдина написала