Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

концерта Моцарта в исполнении М. В. Юдиной <..> Под пальцами М. В. Юдиной мифическая "безмятежность" моцартовской музыки приобретает очертания трагической скульптуры <..> Пластичность игры М. В. Юдиной достигает античного совершенства».[289]

Юдина написала Скржинской, что концерт Моцарта прошел «идеально», и перечислила свои выступления за последний ме- сяц:

«Я играла <..> 6-го мелочи по Радио, 14-го – Шапорина и мелочи Мясковского в ЦЭКУБУ[290], 21-го – Равеля (Сонатина, Павана и Кадиш – очень хорошо) по Радио, 22-го – квинтет и мелочи Бородина (идеально!!!) и вчера (1-го) Klavierabend (и замечательно, и неважно – смешанно!). Был аншлаг в Большом зале. И все это, кочуя по разным местам, в полной неустроенности. На днях переехали. Постепенно налаживаю быт. Деньги появляются, и долги начинают исчезать. Скоро и до Вас дойдем, и до Бобы (Залесского)».[291]

Юдина придавала большое значение Klavierabend, где проявлялась не только ее музыкальность, но и виртуозность. Жемчужинами программы были три новых для нее произведения: Соната ля мажор Моцарта (К. 331), Соната фа минор Брамса № 3 и «Исламей», восточная фантазия Балакирева – часто исполняемое виртуозное романтическое произведение. Существуют студийные или концертные записи большей части ее репертуара, но фантазии «Исламей» среди них нет. Похоже, она больше никогда ее не играла. Юдина всегда тщательно подбирала репертуар концерта, ее задача была показать и «высшие» шедевры классики, и произведения современных композиторов.

«Наконец-то я в Ленинграде!» – радостно написала Юдина Скржинской в декабре; ее привели туда следующие концерты. Юдиной нужно было найти каденцию Брамса к Четвертому фортепианному концерту Бетховена[292], которую она поставила в программу в конце месяца. «…Эта каденция произвела фурор, да и она едва ли не лучше всего Концерта», – рассказывала она Скржинской. Юдина была уставшей, но оптимистически заявляла: «В общем, жизнь – значительная, ярка, печальна и ответственна <..> Морозы мучают. Легенда о замужестве – опять вздор, конечно; разные люди всегда вертятся в артистических, провожают и пр., отсюда, наверное!»[293] На роль предполагаемого «жениха» наверняка было несколько претендентов: от философа Алексея Лосева до архитектора Вячеслава Владимирова. Оба они сыграли важную роль в ее жизни.

Долгожданное возвращение Юдиной в Ленинград оказалось очень кратким. После выступления 4 декабря на концерте из произведений Гнесина в Малом зале филармонии она ночным поездом вернулась в Москву. Здесь 11 и 13 декабря ей предстояло исполнить Четвертый фортепианный концерт Бетховена (предположительно с каденцией Брамса) в Большом зале консерватории, затем 20 декабря снова выступить в Ленинградской филармонии. Дирижировать должен был немец Герман Шерхен, которым Юдина восхищалась за преданность современной музыке и антинацистскую позицию – совсем недавно он бежал в Швейцарию из Германии.

Следующие несколько недель Юдина курсировала между Ленинградом и Москвой. В первый день нового 1934 года она приняла участие в московском концерте, посвященном советским композиторам, а на следующий день отправилась в Ленинград, где 3 января в Большом зале Ленинградской филармонии состоялся ее концерт-возвращение, первоначально запланированный на начало декабря, сразу после ее триумфального концерта в Москве. Она повторила программу, но по своему обыкновению добавила новый элемент – исполнение двух новинок: «Шута Тантриса» из «Масок» и «Навзикаи» из «Метоп» Кароля Шимановского.

Теперь у Юдиной наконец появилось время для старых ленинградских друзей. Любовь Шапорина организовала встречу с Алексеем Толстым, семьями Шапориных и Старчаковых, о чем написала в дневнике: «4-го (января) у нас была Юдина, и я созвала наших детскоселов ее послушать. Сегодня Старчаков мне говорит: "Юдина в этот раз мне гораздо больше понравилась, чем в прежние разы, простой, милый человек. А тогда мне показалось, что она немножко салонная сумасшедшая вроде Пастернака"». Шапорина возмутилась: «Пастернак – салонный сумасшедший!..»[294] Она описала Юдину как очень юную сердцем, моложе своих 33 лет, чистую, наивную и неопытную. «Сейчас она стала несколько иначе играть, чем прежде. По-моему, за этот год она сделала огромные успехи в технике, и, мне кажется, она сейчас увлечена этими своими неограниченными техническими возможностями. Я ее просила сыграть Шуберта, она не захотела, а прежде она больше всего играла романтиков немецких».[295]

Вернувшись в Москву в середине января 1934 года, Юдина исполнила советской публике диковинку – Фортепианный концерт Джона Айрленда 1930 года. Оркестром радио дирижировал Эдвард Кларк. Вероятно, он неслучайно выбрал концерт для исполнения в Москве – совсем недавно он произвел фурор на премьере в Альберт-холле в Лондоне. Предложение поступило от ВОКС[296], которое отвечало за контакты с зарубежными музыкантами. Известная своей поразительной скоростью в освоении новой музыки, Юдина стала идеальной пианисткой для этого проекта. Кларк был не только приверженцем музыки своих соотечественников, но и, как единственный английский ученик Шенберга по композиции, активно продвигал нововенскую школу для британской аудитории и был в 1930-х и 1940-х годах президентом ISCM[297].

Юдина охарактеризовала Концерт Айрленда так: «Музыка – очаровательна, бодра, свежа, изящна, лирична, энергична и безупречна с точки зрения композиторской техники».[298] Позже она убавила градус своей похвалы, назвав концерт «приятным, хоть и старомодным».[299] Она письменно обратилась к Оссовскому с предложением исполнить в Ленинграде Концерт Айрленда – партитуру и оркестровый материал можно было взять на Московском радио. Гаук легко мог бы дирижировать концертом, учитывая, что «даже мистеру Кларку удалось это сделать. Господи, что за дирижер этот Кларк? Не знаешь, смеяться или плакать».[300]

Следующим проектом Юдиной стала большая сольная программа на тему «Танец в фортепианной литературе с XVI века до наших дней». Она писала Оссовскому: «Погрузившись в очаровательнейшие гальярды и паваны "старой доброй Англии", в несравненное богатство Мартини, Порпоры, Росси и др., я забыла, что есть "времена и сроки" и концерт "на носу"».[301] Концерт на носу был уже слишком близок, и Юдина, ссылаясь на крайнюю усталость, просила Оссовского перенести программу «Танца» с 9 февраля на апрель. Когда организаторы из Ленинградской филармонии не согласились с отсрочкой, Юдина возразила: «Когда я сломала плечо и лежала на пороге смерти с тифом, ничто меня не пугало – кроме колоссальной шаткости моего нынешнего положения. Когда меня выписали из больницы, врач сделал мне строгое "прощальное" предупреждение: "Если вы не будете достаточно отдыхать, вы станете инвалидом на всю жизнь". Я неукоснительно рассчитывала на железную трудоспособность – но, очевидно, и она не беспредельна <..> Занимаясь по 16 часов в сутки, выбирая новое и повторяя старое, я в конце концов пришла в негодное состояние. Я не могу играть 9-го – я все испорчу».