Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

весьма интересные моменты <..> Вы не знаете того, что пороки Радиной списаны с одного крупнейшего русского писателя, одного из основателей и столпов символизма, а не с Вас (если уж на то пошло), причем писатель этот – мировая известность и еще выше Вас!» Судя по всему, Лосев имел в виду Андрея Белого, который недавно умер – в начале января 1934 года. Вероятно, чтобы вызвать ревность Юдиной, Лосев написал о «…наших друзьях-монахинях. Их отношение, вероятно, было не менее нравственным, чем ваше, но это не помешало мне посетить их самостоятельно в монастыре и предаться сокровенной радости братания душ <..> И тайна духовного очарования нашей дружбы зависела не от их послушания монашеским обетам, а от их благоухающей и нежной женственности».[327] Нравственно непреклонная, Юдина возмутилась «ехидными» сравнениями.

Она брезгливо не ответила Лосеву, решительно разорвав с ним отношения. Для нее «Женщина-мыслитель» была не объективным произведением искусства, а личным оскорблением. Лосев считал, что такое непримиримое суждение является тормозом философского развития. «Сытая», по мнению Лосева, Юдина якобы отказалась от своих философских поисков, тогда как Лосев был «голодным искателем». Он не понимал, что интересы Юдиной были связаны с тем миром, где потребность облегчить страдания людей была важнее великих философских вопросов.

Книга «Женщина-мыслитель» была опубликована в 1994 году. Зять Флоренского Сергей Трубачев отмечал, что «поначалу в 1-й части апофеоз Радиной воспринимался как романтически-возвышенное восприятие МУЗЫКИ через творчески переломленное исполнительство – в духе Гофмана <..> да и последующее нисхождение в бытовой план – как гротескное снижение образа, объяснимое раздвоением личности в ее возвышенно-творческом и низменно-житейском проявлении (гениальность – дар, не совместимый с естественной природой <..> соотносимость героини с М. В. произвольна, хотя легко просматривались намеки на ее петербургское окружение. Но замысел Лосева не объясним, если читать роман изолированно от разбираемых Вами повестей <..>, связанных единством философской концепции».[328]

К концу весны 1934 года концертный график Юдиной в Москве и Ленинграде резко сократился, хотя в этом сезоне она по-прежнему давала концерты в Баку и Киеве. В конце мая 1934 года, по инициативе Пешковой, ее пригласили играть у Горького на его даче в Горках, на западе Москвы. Истинной целью визита была попытка получить разрешение для семьи Флоренского навестить его в Сибири, там отец Павел отбывал наказание на научной станции в Сковородино, маленьком железнодорожном узле на полпути между Байкалом и побережьем Тихого океана.

Юдина вспоминала, как ехала с Пешковой: «…скоро очутились в дивном, благоухающем лесу, безлюдном, насыщенном голосами птиц <..> Мы больше молчали, как вдруг Екатерина Павловна говорит мне: "А знаете ли, ведь рояля там нет, лишь пианино!" – "Везите меня назад, – ужасно огорчилась я, – ведь вся музыка будет искажена!" Обе мы быстро согласились на том, что "будь что будет!"». Юдина описывала резиденцию Горького – белокаменный помещичий дом: «Парк, река, пристань над рекой, сад нижний, сад верхний, клумбы, все как положено. И все-таки сквозила во всем некая безликость <..> Но встреча невестки, совсем недавно овдовевшей Надежды Алексеевны, художницы, красавицы, была теплой и радушной».[329] Сын Горького Максим Пешков умер при странных обстоятельствах – есть версия, что он был убит по приказу Сталина. Атмосфера контроля НКВД с его зловещим руководителем Генрихом Ягодой была удушающей. Он ухаживал за красавицей Надеждой Алексеевной в последний год жизни Максима. Горький показался Юдиной узником в золотой клетке – она знала, что его влияние ослабевало, а здоровье ухудшалось.

Прежде чем появился Горький, Юдина вошла в зал, где стояло злополучное пианино.

«…и вдруг – о радость, как всегда, – бурно, шумно, картинно, соединяя дионисичность с деловитостью, почти бегом, появляется Алексей Николаевич Толстой: "Пианино? Вы разочарованы? Удручены? Все исправим! Наладим!" Мигом сбрасывает пиджак, опускается на пол, отвинчивает нижнюю крышку, затем и верхнюю. Струны освобождаются, инструмент звучит! (Сколько раз в дальнейшей жизни моей, при игре в госпиталях, в разных прифронтовых клубах, на кораблях, где и ничего нельзя было иного ожидать, кроме жалкого пианинишка, помогал мне сей метод милого веселого Алексея Николаевича! Спасибо ему!)»[330]

Юдина играла для Горького без остановки прелюдии и фуги Баха, тридцать две вариации Бетховена, «Крейслериану» Шумана, мазурки Шопена и, наконец, сонату Бетховена «Буря», соч. 31, № 2, «…произведение мятежное, грозное, бурное, как бы предвосхищающее первую часть и скерцо его Девятой симфонии <..> Но даже средняя часть, Adagio, не приносит мира душе, пронзенной отчаянием. И тут вот Алексей Максимович тоже теряет свое спокойствие; неведомо мне и другим присутствующим, что происходит в его героическом сердце. Он плачет обильно, охотно лия слезы, как бы в жажде освобождения от некоего духовного гнета, кладет мне на плечо свою львиную голову и долго плачет».[331]

В единственной известной записи сонаты «Буря» с концерта 1954 года Юдина создает ощущение мятежа посредством преувеличенно быстрого темпа крайних частей (ларго – аллегро и аллегретто). Вспоминается признание Юдиной, что однажды во время исполнения ее вели образы пушкинского «Медного всадника» – возможно, именно в этой сонате: «Я хотела передать и топот, и погоню, и страх».[332] После такого волнения, которое не может развеять философская средняя часть (Адажио), должно последовать освобождение: вот причина несдерживаемых рыданий Горького. Юдина наверняка вспомнила слова Флоренского, что слезы Горького – это доброе предзнаменование. Юдина и Пешкова не хотели мириться с тем, что Горький быстро становился анахронизмом, живым памятником, не пользующимся прежним авторитетом. А интеллигенция не могла простить ему пассивного принятия концлагерей на Соловках и Белбалтлаге и того, что он стал инструментом пропаганды режима, восхваляя принудительный труд.

ПомПолит и Пешкова тоже теряли влияние. Тем не менее она добилась разрешения для семьи Флоренского провести с ним шесть недель в Сибири летом 1934 года. Надежды Юдиной навестить отца Павла рухнули, когда сразу после встречи с семьей его бросили в одиночную камеру, а затем перевели в Соловецкий исправительно-трудовой лагерь. Здесь в июле 1937 года «тройкой» НКВД он был приговорен к смертной казни, доставлен в Ленинград и 8 декабря расстрелян.

Солженицын назвал Флоренского самым замечательным человеком, сожранным ГУЛАГом. Даже во время заключения Флоренский продолжал научную работу, исследуя вечную мерзлоту на Сковородинской научной станции и изучая добычу йода из морских водорослей на Соловках.

В лагерях Флоренский использовал свою «письменную норму» для того, чтобы писать только родным. Единственное исключение он сделал для Юдиной, приложив записку для нее к письму домой от 19–20 апреля 1936 года. Подружившись с женой Флоренского Анной и старшей дочерью Ольгой, Юдина была постоянной и желанной гостьей