Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

ни странно, синтетический взгляд Флоренского на искусство, разделяемый Фаворским, был не так уж далек от взгляда авангардистов – с той разницей, что взгляд Флоренского был основан на вечном религиозном смысле искусства, а авангардисты опирались на анархический отказ от художественных условностей. И Флоренский и Фаворский страстно любили музыку: Флоренский был хорошим пианистом-любителем (а иногда и партнером Юдиной в четыре руки), Фаворский играл на кларнете и фортепиано.

Юдина вспоминала, как Фаворский «"видел" музыку в образах; он "слышал" и мог связно объяснить музыку "Троицы" Рублева». Стремление Фаворского к красоте имело эстетическую целостность: «В своем творчестве Фаворский находил глубокие решения, и это не случайно. Когда рассматривают произведения Владимира Андреевича, то правильно видят в них силу обобщения, не просто зрительное впечатление от предметов, но и понимание их сущности. Сознательный отказ от иллюзорного правдоподобия позволял Фаворскому, включая в свои листы широкий круг явления, вскрывать их внутренние закономерности и связи».[313] Фаворский был для Юдиной учителем, равным Флоренскому и Яворскому. Она обнаружила, что его художественные принципы применимы к интерпретации музыки.

К счастью, новые комнаты Юдиной находились менее чем в десяти минутах ходьбы от квартиры Болеслава Яворского в Строченовском переулке, где он жил с композитором и хормейстером Сергеем Протопоповым, своим творческим партнером с 1918 года. Она была уверена, что Яворский и Протопопов всегда рады ей: «И Болеслав Леопольдович, и Сергей Владимирович – всегда были они оба исключительно скромны, к ним богатство как бы не могло пристать… И мы с Болеславом Леопольдовичем даже иной раз соревновались и, смеясь, спорили: чье пальто более порыжело от долгоношения! <..> чаще ели котлеты – сами таковые жарили – или ветчину, отрезая и выбрасывая сало. Болеслав Леопольдович перекидывал через плечо посудное полотенце и, уходя в кухню и возвращаясь из нее, продолжал развивать то или иное художественное положение, рассуждение, повествование. Все эти встречи были "истинным пиром дружбы". И однажды Болеслав Леопольдович изрек: "Основа настоящих человеческих отношений – это доверие. Оно наличествует между нами, Мария Вениаминовна, мы никогда, никогда не будем враждовать"».[314]

Москва давала Юдиной не только художественный стимул, но и возможность вести светскую жизнь. Максимилиан Штейнберг вспоминал, что, когда встретил ее той зимой, был поражен ее внешним видом: «После тифа сильно похудела, роскошно одета – куда девался прежний монастырский вид».[315] Теперь Юдина постепенно обзаводилась новым кругом друзей. Некоторые из них были ленинградцами, как, например, сестра Скржинской Ирина и ее друг-историк Николай Анциферов, он недавно освободился из «Соловков» и Белбалтлага[316] и теперь переехал в Москву. Наверное, самой близкой из новых подруг Юдиной стала Нина Збруева, дочь известного певца, учительница музыки, имевшая связи в литературном мире. Збруева была всем сердцем предана Юдиной и всемерно помогала ей. Старые друзья из других городов встречались, когда бывали в Москве проездом. Радостное воссоединение Юдиной с Мих. Михом (так она называла Бахтина) произошло в августе 1934 года, когда он направлялся из Ленинграда в Кустанай, в место своей ссылки.

Осенью 1933 года завязалась новая важная для Юдиной дружба с философом, филологом и культурологом Алексеем Лосевым. Она впервые встретилась с ним в Москве за несколько дней до его ареста 18 апреля 1930 года, когда он присутствовал на ее исполнении Квинтета Танеева с квартетом имени Бетховена. Юдина была очарована Лосевым, преданным адептом музыки и религии. Он получил философское и музыкальное образование (учился игре на скрипке). Активный член соловьевского религиозно-философского общества, он познакомился с самыми известными религиозными мыслителями страны – Николаем Бердяевым, Семеном Франком и Сергеем Булгаковым. С 1922 по 1929 год Лосев преподавал эстетику в Московской консерватории и Государственной академии искусств и наук. Под мощным влиянием Флоренского Лосев увлекся ономатодоксией (имяславием), еретическим догматом об Имени Иисуса, лаконично определенном словами Флоренского: «Бог в имени, но имя – не Бог». Еретики вызвали недовольство, в 1913 году афонские имяславцы были арестованы царскими войсками и изгнаны с Афона. В 1920-е годы Лосев и его жена, астроном Валентина Соколова, устроили у себя дома кружок имябожников, который посещали и Федор Андреев, и Флоренский. Юдина наверняка услышала от них о Лосеве и прочитала его последние публикации «Диалектика художественной формы» и «Музыка как объект логики», вышедшие в 1927 году.

3 июня 1929 года Лосев и его жена тайно приняли постриг, приняв монашеские имена Андроник и Афанасия. Вскоре после этого трактат Лосева «Диалектика мифа», опубликованный в начале 1930 года, подвергся жестоким нападкам, супругов арестовали. В преддверии XVI съезда партии, проходившего с 26 июня по 13 июля 1930 года, комиссар Лазарь Каганович донес на Лосева. Дело досталось следователю Марианне Герасимовой, сестре известного кинорежиссера Сергея Герасимова. Герасимова обвинила Лосева в «мракобесии», увлечении каббалой и прочей «вредоносной мистической чепухой». Ее тесное общение с главой НКВД Генрихом Ягодой не сулило ничего хорошего. Лосев окрестил ее «ласковой коброй».

Лосев и Соколова были приговорены соответственно к десяти и пяти годам колонии. Пока Соколова находилась в заключении в далекой Алтайской степи, Лосева отправили в Белбалтлаг – комплекс трудовых лагерей, созданный для строительства Беломорско-Балтийского канала. Вдохновителем этого проекта был Нафталий Френкель, мошенник и гений организации, который изобрел советскую систему каторжных работ на стройках, будучи при этом арестантом Соловецкого трудового лагеря. Позднее, прозванный Солженицыным «Демоном архипелага ГУЛАГ», Френкель использовал шоковую тактику поощрений и наказаний, беспощадно уничтожая ленивых или физически истощенных заключенных и предлагая «пряники» для поощрения тяжелого труда.

У Лосева явно не хватало физических сил для заготовки леса, и вскоре его перевели в канцелярию. Из-за многочасовой работы и ужасного освещения зрение Лосева быстро ухудшалось. Грандиозный проект Белбалтлага требовал множества навыков, и некоторые заключенные – например, друзья Юдиной, Александр Мейер и Николай Анциферов, прошли переподготовку, стали гидрологами и почвоведами. Неизвестно, приходилось ли Юдиной когда-либо бывать в Белбалтлаге: она никогда не рассказывала об этом. Благодаря связям Екатерины Пешковой чета Лосевых воссоединилась в 1932 году в Медвежьей Горе, центральном лагере расширенного комплекса Белбалтлаг.

Уголовно-исполнительной системой СССР была предусмотрена организация специальным отделом ОГПУ культурно-просветительской работы в Белбалтлаге. Во время работы должна была звучать духоподъемная музыка. Фотографировать героическое предприятие отправили художника Александра Родченко, его снимки были потом анонимно опубликованы в журнале «СССР на стройке», демонстрируя социальную пользу каторжного труда. Клуб работников ОГПУ проводил вечерние лекции, дебаты и театрализованные представления на Медвежьей Горе, где блистали презираемые «буржуа-интеллигенты». Анциферов вспоминал, как слушал там лекцию Лосева по истории материализма, в которой говорилось о теории относительности Эйнштейна с философской точки зрения. Другой заключенный рассказал о