Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

Бобе Залесскому, умоляя его приехать из Ленинграда. Работая геологом-нефтяником и имея достойную зарплату, Залесский был не просто ее моральной поддержкой, он щедро помогал Юдиной финансами. Та и не скрывала своего бедственного положения: «…я, как утопающий за соломинку, хватаюсь за всех расположенных ко мне людей, потому что силы мои – сейчас начисто отсутствуют. У меня и раньше была эта привычка, но раньше это, конечно, была просто избалованность, а сейчас – сейчас я совсем пропадаю <..> Не могли ли бы Вы появиться в Москве на несколько дней? (Нельзя ли измыслить командировку?) Здесь никого, кроме Мих. Фаб. Гнесина, который сам крайне удручен – его жена все время хворает, а что сын его не дает "радости" – Вы ведь знаете… Другое же лицо, мне дорогое, отсутствует надолго».[283] Юдина имела в виду Флоренского, отбывавшего десятилетний срок в Сибири.

С 10 октября 1933 года Юдина две недели восстанавливалась в санатории «Узкое» – старой усадьбе в бывшем имении князей Трубецких к юго-западу от Москвы. Ей наверное было известно, что здесь в 1900 году умер так восхищающий ее философ Владимир Соловьев. Она описывала Скржинской очарование этого места: «Здесь очень красиво (еще есть золотая листва) и тихо, народ как-то незаметен, физиономии у большинства не говорят о "гениальности", и их не замечаешь <..> Конечно, это только оттяжка вступления в тяжесть жизни, но здесь можно забыться от нее, а мне сейчас от этого хорошо».[284]

Теперь Юдина снова начала заниматься и задумывалась о том, как возобновить свою профессиональную деятельность. В Москве возможностей было больше, чем в Ленинграде, но творческие дела пианистки все еще были тесно связаны с Ленинградом. Находясь в больнице, Юдина написала новому директору Ленинградской филармонии Александру Оссовскому, предлагая в предстоящем сезоне четыре программы: Вторые фортепианные концерты Прокофьева и Брамса, сольные концерты с обоими томами «Хорошо темперированного клавира» и новый репертуар. Она спрашивала Оссовского, предоставит ли ей филармония аванс – 600 рублей – и сообщила, что готова начать давать концерты с конца октября.[285]

Юдина также написала Александру Гауку, который тогда был главным дирижером Ленинградской филармонии (1930–1934 гг.) и регулярно работал с Оркестром всесоюзного радио[286] в Москве, директором которого он вскоре был назначен. В Ленинграде в феврале 1931 года Юдина играла с ним 23-й концерт Моцарта; незадолго до того они встречались в Тифлисе. Теперь она надеялась на поддержку Гаука в поиске работы на Московском радио. Оркестр радио был первым оркестром, созданным в СССР, основной задачей которого стала студийная запись. Главным дирижером назначили Александра Орлова, но часто с оркестром работали другие дирижеры: Жорж Себастьян и Александр Гаук. Юдину приняли на должность «солистки» радио и официально перевели в Москву.

К концу октября она почувствовала себя достаточно сильной, чтобы вернуться к концертной деятельности. Из-за тифа ей наголо обрили голову, поэтому теперь она носила парик. Перед первым концертом с Яковом Горенштейном, запланированным в Киеве на 25 октября, Юдина встретилась с Болеславом Яворским:

«Началось наше оживленное общение, можно сказать, весьма драматически: осенью 1933 года я впервые сыграла Второй концерт Прокофьева <..> Я просила Болеслава Леопольдовича меня послушать по принципу "век живи – век учись!". Ну, он был рад: Мария Вениаминовна пришла сама, пришла, так сказать, "на поклон"… Я сыграла концерт, как умела, работа была готова. И – о Боже! – как он меня порицал, даже несколько иронизируя, – все не так и не эдак! Он сам мне ничего не сыграл из этого замечательного сочинения, буря слов была достаточно красноречива! Я прощалась с мэтром в темной передней поверженная и, вероятно, плакала, но все же, конечно, не совсем убитая, нечто разумное во мне тайно хранило меня от уныния. Болеслав Леопольдович предложил мне явиться к нему через несколько дней. <..> Я пришла и снова сыграла этот труднейший <..> концерт. Полагаю, что сыграла совсем так же или почти так же, как и в предыдущий свой приход. И что же? Была осыпана похвалами, одобрениями, серьезными и милыми словами. "Как это понять?!" – спросила я Болеслава Леопольдовича. "Ах, я вас испытывал, – попросту ответил мэтр с хитрющей ухмылкой. – Вот, значит, вы человек сильный и художник убежденный". Я была в восторге».[287]

В 1923 году Прокофьев существенно переработал Второй фортепианный концерт, написанный в 1913 году. Композитор восстановил партитуру концерта после того, как оригинальная рукопись была уничтожена. Юдина считала, что огромная сложность и монументальность замысла концерта делают его одним из самых трудных произведений даже для самого хорошо подготовленного пианиста. Она была первой пианисткой, исполнившей этот концерт в Советской России после самого Прокофьева. На Западе единственным сыгравшим его пианистом был латыш Сергей Тагер, погибший в Рижском гетто в 1941 году.

У нас нет сведений о том, как Юдина ладила с Горенштейном; мы знаем лишь, что ее забавляло использование уменьшительного имени Яша (вместо полного имени Яков), которое, как ей казалось, более подходит для скрипача-вундеркинда, чем для уважаемого дирижера и ассистента Вильгельма Фуртвенглера. Поскольку нацистская Германия закрывала все двери для евреев, Горенштейн был вынужден оставить пост музыкального руководителя Дюссельдорфской оперы. Он воспользовался возможностью приехать в СССР, которую до 1937 года советское правительство предоставляло иностранным гражданам.

Всего через несколько дней после киевского концерта, 30 октября, Юдина впервые выступила в Большом зале Московской консерватории с оркестром Всесоюзного радио под управлением Жоржа Себастьяна, исполнив 23-й концерт Моцарта. Ее главной задачей во время подготовки было найти подходящую каденцию, поскольку она считала каденцию Моцарта «очень простой». Она умоляла Скржинскую найти в ленинградской «Публичке» (Национальной библиотеке) другой материал и решить, «…чьи каденции годятся (Бузони, Д'Альбер, Бюлов, Шнабель (?) и т. п.».[288] Мы не знаем, какую из них она в итоге выбрала. Ей нравилось работать с Себастьяном, французским дирижером венгерского происхождения; он начал международную карьеру в качестве ассистента Бруно Вальтера. Теперь Себастьян стал директором Берлинской государственной оперы, он сотрудничал с Оркестром радио в период с 1931 по 1937 год, исполняя оперы Моцарта и «Фиделио» Бетховена.

Письменных впечатлений от игры Юдиной сохранилось немного. Тем ценнее опубликованная рецензия музыковеда Григория Когана на ее исполнение Моцарта с Себастьяном:

«Как по стилю, так и по масштабу своего дарования эта пианистка настолько не укладывается в привычные рамки нашего концертного исполнения, что повергает в состояние некоторой растерянности музыкантов, воспитанных в традициях романтического эпигонства <..> Трудно назвать исполнителя, искусство которого накладывало бы на душу слушателя такую властную, прочную, чеканную печать, как 2-я часть A-Dur'ного