Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

Нева во льду, на нас участливо глядели громадные зимние созвездия. Среди ночи, долго просидев, они все ушли; мы были счастливы – они в славе, я в очередной опале. Никто ничего не мог предвидеть, что случится потом…»[251]

Наивная импульсивность Софроницкого проявилась на банкете, устроенном по случаю их тифлисского концерта, который состоялся в великолепном зале с фонтаном и бассейном, полным живой рыбы. «Софроницкому было, видимо, скучно со всеми пожилыми (кроме меня тогда, конечно), почтенными, обусловленными, старомодными… и вдруг он как шагнет в бассейн этот во фраке!! Все были в ужасе, и все все простили…»[252]

Грузинская интерлюдия временно вернула Юдиной хорошее настроение. Вернувшись в июне в Ленинград, она обнаружила, что город изранен продолжающимися арестами. Она особенно переживала за вдову отца Федора Андреева, Наталью Николаевну Андрееву, арестованную в сентябре 1930 года по сфабрикованному делу «Живой Церкви». Теперь Юдиной предстояло выяснить, где держат Андрееву. Вспоминается, как Анна Ахматова описывала поиски арестованного сына Льва Гумилева и мужа Николая Пунина. Ожидание в очереди с застывшими, убитыми горем женщинами возле ленинградской тюрьмы «Кресты» подтолкнуло ее к написанию элегического стихотворения «Реквием». Как и Ахматова, Юдина стояла в этой очереди. Она знала, что арестованных в ожидании приговора переводят из тюрьмы в тюрьму и из города в город. «Я-то ее и нашла в Бутырской тюрьме, ибо она вдруг "пропала" у нас в Ленинграде… Это (тогда еще можно было на что-то надеяться!..) делалось так: передавались передачи – в ряде тюрем ответ гласил: "Такого-то нету!" А вдруг и брали: человек нашелся!! Когда на Бутырках взяли у меня как-то сладкий пирог, я рыдала слезами счастья и многие люди из громадной толпы-очереди радовались за меня или молча завидовали».[253]

Теперь, узнав, где держат Андрееву, Юдина обратилась к Пешковой с заявлением в ПомПолит. Она также решила обратиться к генеральному прокурору ГПУ (Главного политуправления) Николаю Крыленко, хотя попасть к нему без предварительной записи было безнадежной затеей. Она вспоминала свою смелость:

«Как я прошла 5 этажей лестницы, где на каждом этаже стоял вооруженный страж, – одному Богу известно, но "факт" – прошла-таки. Он сам – Крыленко – был на 5-м. Было у меня к нему письмишко от какой-то его личной знакомой. Тут, в преддверии его кабинета, препятствие – столик секретарши. Я демонстрирую конвертик и нахально говорю: "Вы же видите, написано: «лично!»". Мы препираемся – и вдруг дверь из кабинета мощно распахивается, выходит "сам", невысокого роста, в тужурке, с пронзительным взором, но, скорее, располагающим к возможному общению и даже взаимопониманию, человек, так сказать, "военного образца", исключающего лесть, подхалимство и прочий человеческий мусор. "Кто тут шумит?" – спрашивает он, так сказать, на среднем уровне гнева. "А вот, дорогой <..>, не пускают меня, а я-то нарочно из Ленинграда приехала, письмецо вам привезла, личное-то "письмецо". Однако я обязана сказать, что дама, написавшая данное послание, – отнюдь не возлюбленная его, но друг и товарищ юности. <..> И прокуратор сказал, даже приязненно глядя на меня: "разберу", в коем явно были обертона: "помогу!" Каково?!»[254]

Сам Крыленко позже повздорил с печально известным прокурором Андреем Вышинским, был арестован и расстрелян в 1938 году.

Юдина обратилась за помощью к друзьям – Юрию Шапорину и Алексею Толстому. Они жили под Ленинградом в Детском Селе. Когда-то это место за городом полюбила аристократия, для царей там строили летние резиденции. Местечко стали называть Царским Селом, оно и после революции пользовалось популярностью среди интеллигенции. Юдина окрестила его «нашим русским Веймаром». В начале 1930-х годов Шапорин и Толстой работали над оперой «Декабристы». Двери их домов были открыты для творческих людей, там бывали сливки ленинградского творческого бомонда: Анна Ахматова, театральный режиссер Сергей Радлов, художник Кузьма Петров-Водкин и другие. Юдина играла для собравшихся гостей. Шапорин и Толстой решили познакомить ее с Алексеем Максимовичем Пешковым – Максимом Горьким.

Визит Юдиной к Горькому состоялся 18 октября 1931 года в его московском особняке на Малой Никитской улице, где среди столов, уставленных едой и напитками, мэтр устраивал приемы для московских литераторов. Угол столовой занимал рояль Бехштейн. Горький расположился в кресле: это был сигнал для начала основательной программы Юдиной – от избранных прелюдий и фуг Баха, «Аппассионаты» Бетховена до «Картинок с выставки» Мусоргского и Фантазии до мажор Шумана. Юдина вспоминала свои ощущения во время исполнения:

«Итак, я играла, сосредоточившись на исполняемой музыке, но ощущала вблизи присутствие замечательной, необычайной личности; иногда вставали перед внутренним взором иные судьбы людские, печальные, торжественные или безвестные; горные цепи и небо в звездах. А третья часть Фантазии Шумана, кстати сказать, первоначально и носила название "Звездный венец"… Но вот я кончила играть. Свершилось все положенное: аплодисменты, вздохи, все вновь набежали в зал, рукопожатия, поцелуи моих рук, благодарности, приветствия. Оживленные, искренние приглашения приезжать играть еще и еще, когда Алексей Максимович вновь вернется на родину <..> Шапорин и Толстой толковали Горькому, что "вот надо меня непременно демонстрировать за границей"».[255]

После визита Юдина отправилась «отчитаться» Павлу Флоренскому в подмосковный Сергиев Посад. «Горький плакал?» – спросил отец Павел. «Да, он плакал». – «Ну и хорошо!»[256] Мольбы самой Юдиной в сочетании с ходатайствами Пешковой и Горького достигли результата – срок Андреевой был смягчен: вместо трех лет лагерей – ссылка в Алма-Ату. Позже Наталья спросила Юдину, как ей это удалось. «… Меня взял под одну руку Шапорин, а под другую Алексей Толстой, и мы пошли к Горькому. И я играла», – отшучивалась она.[257]

Одинокая вдова Наталья Андреева была оторвана от маленьких дочерей-близнецов. Ее семья беспокоилась о том, как она выдержит тяготы долгой дороги и устройство в Алма-Ате. Посоветовавшись с отцом Павлом, Юдина решила помочь несчастной. Наталью освободили в конце октября, и она сразу же отправилась в путь; через две недели за ней последовала Юдина. Ее подготовка, как вспоминала Елена Скржинская, заключалась в том, чтобы «набить пустой картофельный мешок на два-три пуда как можно больше». Потом, когда вернулась, сказала, что такой мешок – самая удобная поклажа из всех, какие она носила на себе, тащила его, как рюкзак.[258] Накануне ее отъезда по «делу бактериологов» был арестован эпидемиолог Петр Маслаковец, отец ее любимой ученицы Аллы. Могли ли они знать, что в следующий раз увидятся в Алма-Ате! Юдина оставила Скржинскую руководить своими ленинградскими делами. Волнение долгого путешествия чувствуется в письмах Юдиной к Скржинской: «Мне не терпится увидеть Каспийское море, Аральское море, пустыни