Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

Вскоре Пастернак посетил московский концерт известного пианиста Генриха Нейгауза:

«…отклоняя мои комплименты и пр., он стал настойчиво мне советовать пойти на концерт (еще не объявленный) одной пианистки из Ленинграда, перед которой сам он-де совершенное ничто, и что это замечательная музыкантша, и со странностями: мистически настроенная, под платьем носит вериги и так выступает, и интересно: по происхождению еврейка, и пр., и пр., и он назвал мне мою посетительницу. Она играла Баха, Крейслериану, несколько вещей Hindemit'а и снова Баха, главным образом органные его хоралы. В антракте я ей послал единственное, с чем из вещей R(ильке) я не мог расстаться и что было у меня под рукой: юношеский сборник слабых для позднейшего R. рассказов Am Leben hin («Жизни пути») с соответствующей надписью: "Простите, что не знал, кто Вы. Напишите из Ленинграда, переведу, что захотите"».[227]

Он даже думал отправить Юдиной свои юношеские нотные рукописи, но потом отдал их Нейгаузу.

Упомянутый Пастернаком концерт на самом деле был сольным дебютом Юдиной в Москве 5 января 1930 года в Малом зале консерватории. Ранее она выступала в Москве на сборных концертах или аккомпанировала певцам. Теперь ее репутация великой пианистки опередила ее, и зал был наполнен до отказа. Помимо произведений, описанных Пастернаком, Юдина исполнила сочинения ленинградских композиторов: Щербачева, Михаила Юдина (не родственника) и Петра Рязанова. Концерт стал ее личным триумфом, она с гордостью отметила, что среди ее слушателей присутствовали супружеские пары Мейерхольдов, Пастернаков и Нейгаузов.

Тогда, с января 1929 по март 1930 года, в зените славы Юдина дала около двадцати двух концертов только в Москве и Ленинграде – концерты сольные и камерные, выступления с вокалистами. Дебютировала в Киеве тремя сольными концертами, ее встречали овациями. В ее репертуаре преобладала современная музыка. Вместе с тем она исполняла и великие классические шедевры, такие как «Аппассионата» и «Хаммерклавир» Бетховена, Соната си-бемоль минор Шопена и «Крейслериана» Шумана. В то время, когда пролетарские ассоциации с большим трудом соглашались включать в концертные программы современных западных композиторов, она представила русским слушателям «Музыку для фортепиано» Хиндемита, соч. 37, и афористичные «Шесть маленьких пьес» Шенберга, соч. 19, исполняла Четвертую и Пятую сонаты Прокофьева и Сонату-воспоминание Метнера. 27 января 1929 года она впервые исполнила Вторую фортепианную сонату Шапорина в Малом зале Ленинградской филармонии и должна была сыграть премьеру Концерта Щербачева с оркестром Ленинградской филармонии. Однако по неизвестным причинам премьера так и не состоялась.

Юдина продолжала продвигать музыку Гнесина, работая с певицами Софьей Акимовой, Ирмой Яунзем (контральто, известной исполнением популярных песен), Анной Кернер (поверхностной актрисой, по мнению Юдиной) и, конечно, с Дорлиак. Юдиной особенно нравилось работать с Акимовой, которая была замужем за ее героем, знаменитым драматическим тенором Иваном Ершовым. Подобно Дорлиак, Акимова начинала как «вагнеровское» сопрано в Мариинском театре. В 1927 году она исполнила партию Мари в ленинградской постановке «Воццека», которую посетил сам Альбан Берг. Ленинградский концерт русских романсов Юдиной с Дорлиак имел большой успех, а выступление в Москве 11 января 1930 года было выдающимся. Хотя голосовая техника иногда подводила певицу, артистизм был на высоте. Юдина сообщила Гнесину об успехе его «Песни Гаэтана»: «После Гаэтана было немыслимо продолжать концерт дальше, люди кричали, стучали стульями от восторга, и восторг сей исходил из души, из самой глубины ее».[228]

Несомненно, превосходную пианистку ожидало блестящее будущее. Однако в апреле 1930 года Юдину уволили из Ленинградской консерватории из-за ее религиозных убеждений; многих ее друзей арестовывали и за меньшее. Руководство консерватории стало возражать против концертных поездок Юдиной в другие города. Ситуация приняла еще более зловещий оборот, когда она получила письмо от исполняющего обязанности директора[229] Ленинградской консерватории Алексея Маширова с вопросами о ее религиозной деятельности. Ответ Юдиной от 11 марта отличался смелостью и честностью: она подтвердила, что посещает богословско-пастырские курсы – учеба прекратилась только потому, что курсы были закрыты, – не скрывала и своих религиозных убеждений, отрицая при этом свою причастность к активной пропаганде православия. Отвечая на вопрос о пении в церковном хоре, она напомнила Маширову: «Так как Церковная музыка Православия исключительно вокальна (а не инструментальна), то могла бы принимать участие в церковных концертах лишь в качестве рядовой певчей». Заявляя, что церковные песнопения – одно из величайших сокровищ русской музыкальной культуры, она тем не менее не могла распространять их, будучи профессором фортепиано. В заключение Юдина заявила, что не видит причин, по которым религиозные убеждения не могут сочетаться с академической жизнью, «…не собираясь ни в каком бы то ни было отношении изменять своим убеждениям, предоставляю студентам своего класса иметь любое мировоззрение».[230]

Всего за два дня до написания этого письма Юдина дала триумфальный концерт в Большом зале Ленинградской филармонии. Длинная очередь за билетами тянулась от филармонии до Невского проспекта. По словам биографа Юдиной Анатолия Кузнецова, программа имела огромное символическое значение – «Лунная соната» Бетховена и «Интермеццо» («Песнь покинутой девушки») Брамса, соч. 116, № 2, отсылающие к разбитым надеждам на личное счастье. Соната си-бемоль минор Шопена с ее знаменитым «Похоронным маршем» рассказала о трагической судьбе страны, а Четвертая соната Прокофьева «Из старых записных книжек»[231] с мрачной первой частью Allegro molto sostenuto и задумчивой второй частью Andante assai отражала вначале драматический протест, а затем покорное принятие действительности. Буйный финал Allegro con brio, описанный Борисом Асафьевым как всплеск накопленных эмоций «…столь же бодрый, сколь злой финал», символизировал победу Добра над Злом. Завершало концерт исполнение грандиозных «Картинок с выставки» Мусоргского, навсегда укоренившееся в программах Юдиной как повесть о России, о страданиях народа.[232] Слушатели-ленинградцы увидели в ее выступлении искру надежды, осветившую мрачный опустошенный пейзаж. В переполненном зале говорили о чувстве эйфории и опасности одновременно.

Предчувствия оправдались: 24 марта в «Красной газете» появилась ядовитая статья под заголовком «Ряса у кафедры». Выдержанная в идеологически оголтелом жаргоне, статья некоего Бонко обвиняла Юдину в религиозном фашизме. «Всего лишь три дня назад, когда полмиллиона трудящихся давали свой ответ поповско-фашистской своре, в рядах рабочих демонстрантов можно было встретить и колонну ленинградской консерватории. Пролетарское студенчество художественного вуза, убеленные сединами профессора, маститые музыканты и артисты протестовали против попыток креста и кадила мобилизовать силы капитализма для уничтожения республики трудящихся. На фоне мощного протеста, радом с нотой мировому ханжеству, конечно, меркнет и тускнеет иезуитство масштаба, так сказать, "районного". Но… мерки – мерками, а выводы – выводами. Ибо вся общественность должна получить некоторое представление о Марии Вениаминовне Юдиной: с позволения