Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

первого тома. «Ах, новогодняя прелюдия», – воскликнула Юдина. Это было созвучно ассоциации Яворского с праздником обре`зания Господня, первым днем христианского нового года. Убаюкивающие мотивы, напоминающие колыбельную и основанные на хоральных прелюдиях Баха, представляют рождественский период в Orbelbuchlein. Кроме того, композитор ссылается на арию сопрано Süsser Trost («Сладкое утешение») из рождественской кантаты BWV 151, в которой выражается восторг перед чудом новой жизни. Основная тема фуги заимствована из лютеранского Символа веры Wir glauben all an einen Gott («Веруем во единого Бога»), а вторая тема – из арии кантаты Jesu, der du meine Seele («О Иисусе! Ты моя душа») (BWV 78).[205] Ольга вспоминала, как Юдина сама сыграла именно эти произведения, «довольно просто и сухо, без педалей». Затем она спросила Ольгу, какие еще прелюдии и фуги та играет:

«Я ответила: "Это была Прелюдия и фуга соль минор из II тома ХТК". М. В. тут же отреагировала: "Это бичевание Христа". На мой вопрос, почему это так, сослалась на "Страсти по Матфею" и стала играть прелюдию очень медленно, резко подчеркивая пунктирный ритм. Темп был настолько медленный, а звук настолько массивный, что сначала плохо ощущалась связь между звуками. Было впечатление как от огромного предмета, которого взглядом сразу охватить не можешь, а видишь лишь гигантские детали; но постепенно привыкая к такому движению, вдруг чувствуешь себя как бы идущей внутри процессии, которая неуклонно, мучительно, жестко продвигается по предопределенному пути, и вырваться из него или прервать это неуклонное движение с железным ритмом – невозможно. Создавалось очень сильное впечатление неизбежности и трагичности».[206]

Бах сыграл ключевую роль в преподавании Юдиной в Петроградской-Ленинградской консерватории. Она просила своих учеников в первую очередь изучать «Хорошо темперированный клавир», знакомя их с полифоническими техниками и одновременно подталкивая к поиску духовных образов. Один из ее бывших учеников, пианист и композитор Борис Битов, вспоминал: «Как каждый студент Максимилиана Осеевича (Штейнберга) пронес через всю жизнь чистоту голосоведения, так и каждый ученик Марии Вениаминовны прочно закрепил в душе преданность и нежность к баховской полифонии».[207] Она была убеждена в том, что пианисты должны изучать клавирную музыку Баха только после того, как они пели его хоровые сочинения.

4

1928–1933

Из Ленинграда в Москву через Тбилиси

Как мы все не сошли с ума? Как мы верим в чепуху и призрак революции? Мы что, сошли с ума? Как мы так могли забыть себя?

Мария Юдина[208]

Хотя в 1929 году многих из ближайших друзей Юдиной арестовали, судили, бросили за решетку или отправили в ссылку, она сама оставалась на свободе. Ее положение становилось все более опасным. В последние два года ужесточились репрессивные меры против отлученных от церкви иосифлян, меры эти дошли и до других религиозных и философских групп, в частности до кружка Александра Мейера «Воскресение», членом которого была Юдина. Сталин твердо держал руль партии: независимое мышление недопустимо.

Массовая чистка «Воскресения» началась в декабре 1928 года и продолжалась до июня 1929 года. Около семидесяти из ста десяти кружковцев обвинили в контрреволюционной деятельности. 11 декабря первыми заключили под стражу основателей группы Александра Мейера и Ксению Половцеву. В числе арестованных членов «Воскресения» оказались университетские преподаватели Юдиной – историки Иван Гревс и Ольга Добиаш-Рождественская, крестный отец и крестная мать Юдиной – Лев Пумпянский и Евгения Тиличеева. Вскоре всех их освободили, но другие члены группы месяцами томились в заключении. В итоге их приговорили в среднем к трем-пяти годам исправительно-трудовых работ. Среди них были и друзья Юдиной: философ Михаил Бахтин, историк Николай Анциферов, медиевист Всеволод Бахтин и его жена Евгения.

Арест Юдиной ожидался в ближайшее время, но власти все же учли опасность зарубежного резонанса. Подруга Юдиной Валентина Яснопольская вспоминает, что, находясь в заключении, услышала от следователя: «Она непременно хочет, чтобы мы ее арестовали – чтобы предстать мученицей в глазах Западной Европы, а вот мы ее и не арестуем!»[209] Если Юдина и была готова к венцу мученицы, то советское государство решило иначе.

Анциферов вспоминал встречу с Пумпянским вскоре после его освобождения в декабре 1928 года: «Пумпянский отшатнулся от меня, будто от прокаженного. Но месяц спустя он подошел ко мне и тихо сказал: "Прошло уже время, и я могу говорить, не волнуя вас. Следователь, ведущий дело Мейера, просил меня передать вам и М. В. Юдиной, чтобы вас не беспокоил арест Мейера. Вас к этому делу не привлекут <..> Вы, может быть, не знаете, что я был тоже арестован, а теперь на воле. Я молчал месяц, чтобы вы поверили моим словам. Месяц прошел, а ни вас, ни М. В. Юдину не трогают. Теперь вы можете положиться на обещание следователя"».[210]

Ведущий этот процесс следователь Альберт Стромин заявил, что дело Мейера положило начало широкомасштабным репрессиям против интеллигенции. Прежде аресты были хаотичными и даже бессмысленными, некоторым счастливчикам удавалось избежать преследований. Теперь же начались массовые аресты с абсурдными обвинениями. Анциферов в апреле 1929 года был арестован по делу Мейера. Он содержался в ужасных условиях в ленинградской тюрьме «Кресты», а затем был приговорен к трехлетнему сроку в Соловецком исправительно-трудовом лагере. Этот приговор Анциферов счел «детским». Летом 1930 года его, как и Мейера, вернули в Ленинград, чтобы предъявить новые обвинения по «делу академиков». Предполагали, что он был участником заговора «историков», якобы возглавляемого Евгением Тарле и Сергеем Платоновым. На этот раз Анциферова приговорили к заключению в печально известном лагере Медвежья Гора в Карелии и работе на строительстве Беломорско-Балтийского канала. Тарле отделался ссылкой. Анциферов отправился в Медвежью Гору вместе с Мейером, который процитировал Н. С. Лескова: «Жизнь кончилась, и начинается житие».[211]

Пумпянский находился под стражей всего четыре дня. А Михаила Бахтина арестовали 24 декабря 1928 года по обвинению в принадлежности к якобы контрреволюционной организации «Братство святого Серафима» и к кружку, основанному русскими эмигрантами в Париже. Бахтина вероломно обвинили в «развращении» советской молодежи лекциями по философии. Но следователь Стромин счел его второстепенной фигурой в деле. Бахтин находился в СИЗО (следственном изоляторе) более шести месяцев, за это время его здоровье ухудшилось – он тогда уже был болен множественным остеомиелитом, теперь у него началось еще и заболевание почек. В середине июля, когда Бахтину повезло лечиться в больнице имени Урицкого в Ленинграде, была опубликована его книга «Проблемы творчества Достоевского». Она получила весьма положительный отзыв Анатолия Луначарского, которого, кстати, вскоре освободили