Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

Ответы Юдиной на вопросы Маширова были бесстыдно использованы против нее: «Ну-с, что вы скажете, товарищ читатель, об этом документе? Протрете глаза? Вновь перечитаете его, пытаясь вникнуть в его лицемерное смиренномудрие и неприкрытую наглость? Или, быть может, спросите правление консерватории, давно ли ему стало известно об этой стороне деятельности его профессора?» Бонко наставлял: «Рясу, рясу надо дать возможность надеть гр-ке Юдиной, освободив ее поскорее от обязанностей преподавателя. В поповском ханжеском лагере она окажется на своем посту». По его мнению, советские высшие учебные заведения должны были активно выступить вместе с рабочим классом против «… иереев, мулл, ксендзов и пасторов».[234]

В своем докладе в Народный комиссариат просвещения Маширов аккуратно обосновывал увольнение Юдиной из консерватории по административным причинам. Он обвинил ее и ее студентов в социальном безразличии – последние не посещали комсомольские собрания, и, хуже того, Юдина забыла попросить отгулы для московских концертов в середине апреля. Маширов не хотел, чтобы создалось впечатление, будто он чистит консерваторию от религиозных элементов: он был известен тем, что лично защищал свой коллектив от крайних идеологических нападок. 15 апреля был составлен протокол, в котором поведение Юдиной было признано «глубоко предосудительным, несовместимым с работой в советском вузе и строительством советской музыкальной культуры».[235] 24 апреля Юдину официально уволили из Ленинградской консерватории, но ей самой об этом несколько дней не было известно. Понимая, что она нарушила трудовую дисциплину, Юдина написала объяснительную записку с извинениями и объяснением причин своего отсутствия – в Москве от рака умирал близкий родственник. Лично Маширов считал, что концерт в Москве 16 апреля был прикрытием для празднования Пасхи! После нескольких дней в Ленинграде Юдина в конце апреля уехала в Киев, опять же не подав заявление на отгулы (теперь Маширов иронично предположил, что она празднует Первомай!) 28 апреля Юдина написала письмо с извинениями и обещанием вернуться в начале мая. Конечно, она не упомянула, что в Киеве исполняла обязанности посланника иосифлянского духовенства. 7 мая, на следующий день после возвращения в Ленинград, Юдина подала апелляцию против увольнения. 19 мая собралась консерваторская комиссия, чтобы обсудить ее дело. В конечном итоге вердикт об увольнении был подтвержден, хотя другие профессора консерватории (в том числе и ее преподаватели) пытались поддержать коллегу. Николаев вынужден был при голосовании воздержаться, что было явно фрондерским жестом в тех условиях – он считал, что без Юдиной консерватория много потеряет. Щербачев, хоть и согласился с тем, что она нарушила правила дисциплины и труда, выразил сожаление по поводу отмены более широкого обсуждения ее дела. Штейнберг предложил вынести на рассмотрение инициативу о «перевоспитании» Юдиной. Оссовский и Савшинский защищали Юдину, в то время как товарищи Чернов и Медведева считали, что «пересматривать решение нет смысла».[236]

Борис Филиппов вспоминал, что на одном из концертов Юдиной в Ленинграде после публикации хулительной статьи публика демонстративно выказывала свою симпатию, засыпая ее букетами и венками цветов с надписями на лентах: «Чем ночь темней, тем ярче звезды!»; кто-то послал записку со словами: «Вы жертвою пали в борьбе роковой». Некоторые вкладывали ей в руки записки, а кто-то передавал маленькие иконы.[237]

Уволенной «в разгар скандала», как позже описала это Юдина, ей теперь пришлось столкнуться со многими житейскими проблемами, не в последнюю очередь из-за того, что она лишилась зарплаты. Все предстоящие концерты в Ленинграде были отменены. Хуже того, Юдину лишили права на продовольственные талоны[238], ведь она больше не принадлежала ни к категории рабочих, ни к категории работников умственного труда. По сути, с безработными, священниками и бродягами обращались как с изгоями; не имея талонов для отоваривания их в магазинах, им приходилось покупать еду на рынках по непомерным ценам. Юдина обнаружила, что живет за счет благотворительности других и благодаря приходящим время от времени продуктовым посылкам от ее невельской семьи. Ее главная покровительница Елена (Леша) Скржинская приняла Юдину в своем доме на Крестовском острове, помогая ей в практических вопросах и предоставив ей возможность есть, спать и заниматься на фортепиано сколько душе угодно.

Опала Юдиной была связана прежде всего с Ленинградом, в других же городах ей по-прежнему были рады. 22 ноября она дала сольный концерт в Малом зале Московской консерватории, состоящий из сонат Бетховена и Метнера, серии песен Шуберта и Шумана в транскрипциях Листа, а также песен Брамса и Вольфа в ее собственных переложениях. В заключение концерта она исполнила Вторую сонату Шопена. Она писала Скржинской о концерте: «Сошел довольно хорошо, мешал (больной) палец и тугой рояль, ибо отвыкла от настоящей клавиатуры. Но Шопен, все песни и кое-что еще было недурно. Был аншлаг и большие приветствия».[239]

На следующем концерте 30 ноября в Большом зале Московской консерватории Юдина исполнила 23-й концерт Моцарта и Четвертый фортепианный концерт Бетховена. За несколько дней до этого она написала Чеславне, что ищет «каденции к обоим произведениям – их были океаны!». Следующее ее послание Скржинской было почти эйфорическим по настроению:

«30-е прошло тоже при полном зале (Большом) и овациях. Играла не без вдохновения и изящества, но в обоих финалах (М(оцарт) и Б(ах)) были 2 маленькие аварии в области памяти – говорят, прошло малозаметно и не испортило впечатления, мне однако грустно было. На бис не играла, хотя очень требовали. Каденции играла Брамса (чудные) и Бетховена (нашла здесь), а вообще лучше бы Казелла (из присланных). Красное платье все заругали вдребезги, но я не надела не потому, а потому, что тесно и трудно играть. Много видела и еще увижу Пастернака – чудный и жена его. Завтра у Мейерхольда (были оба 30-го), бываю у Доливо[240], у Нейгауза, много людей, все меня приветствуют, уважают и восхищаются, а это бы Пумпе сообщить!!!!!»[241]

Вскоре пришел черед Юдиной утешать Скржинскую: ту уволили из Академии истории материальной культуры, обвинив в том, что она «ходит в церковь» и связана с изгнанным Карсавиным. Поистине блестящий специалист, Скржинская следующие десять лет оставалась без работы. Юдина посоветовала ей получить визу для поездки за границу и поискать Карсавина. Они не удивились, когда в разрешении было отказано. Скржинская выжила благодаря случайным переводам и подработкам. По сути дела, увольнение спасло ее от ареста, ведь полномасштабным чисткам подвергались, как правило, только учреждения – отдельные лица имели шанс остаться незамеченными.

Удивительно, но Юдина пережила 1930 год – год, когда царило