Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

от должности наркома просвещения. Мнение Луначарского не смягчило приговор Бахтину. В конце июля он был приговорен к пяти годам колонии в Соловецком лагере. Для человека со столь хрупким здоровьем это приравнивалось к смертной казни.

Вместе с Софьей, женой невельского философа Матвея Кагана, Юдина пыталась заступиться за Бахтина. Она обратилась к Екатерине Пешковой в ПомПолит. Это отделение Политического Красного Креста было основано в 1922 году Екатериной Пешковой и Михаилом Винавером. Его закрыли в 1937 году.

Юдина бесконечно восхищалась Пешковой:

«Женщина, осушавшая и осушившая миллионы российских слез, – Екатерина Павловна Пешкова в этом, поистине легендарном "Красном Кресте" – "Помощи политическим заключенным" на Кузнецком мосту, 24, в годы 20-е и 30-е нашей эры, пока все сие не прихлопнули… <..> Кто не бывал там, не видел своими глазами этих неисчислимых людских потоков, этих толп – нравственно, душевно и биографически державшихся за горсточку непостижимо-самоотверженных людей, возглавляемых Екатериной Павловной, уже пожилой, но еще величественно-прекрасной, – тот уже ничем не сможет заполнить бреши в познании истории России тех времен <..> Как это возможно, что там, за углом, на Лубянке, людей арестовывали и пытали, а здесь, на Кузнецком, им смягчали сроки, обнаруживали пропавших без вести, добивались разрешения посылать передачи, даже устраивать свидания <..> Затем "противовесы" МОПР[212] за границей также облегчали ситуацию. "Здесь мы все прикроем, а там их раскроют". В те трудные годы Екатерина Павловна, с ее величественной красотой и элегантностью, приезжала в свой "офис" на старом фыркающем мотоцикле. А он, Горький, стоял за ней, уже не муж, а друг, покровитель, опора, пролетарский писатель, любимый и уважаемый партией».[213]

Пешкова без колебаний привлекла к своей миссии Горького. Юдина, в свою очередь, обратилась к писателю Алексею Толстому. Он и Горький отправили телеграммы властям с призывом о помиловании, а Бахтин подал прошение в Комиссариат здравоохранения пересмотреть его дело. Учитывая плохое состояние его здоровья, приговор был заменен пятилетней ссылкой в Кустанай (ныне Костанай) в Казахстане. Подобным образом, когда в 1928 году Мейера приговорили к смертной казни, вмешались его официальная жена Прасковья Мейер и Пешкова. Они добились замены его приговора на десять лет каторжных работ на Соловках – эту участь разделила с ним и Половцева.

Вслед за репрессиями против интеллигенции последовали чистки на промышленных предприятиях. Печально известен Шахтинский процесс 1928 года, он стал причиной массовых арестов инженерно-технических служащих, обвиненных во вредительстве и саботаже. Далее последовала серия арестов в научных учреждениях. Академия наук, особо уязвимая при идеологическом контроле, страдала от внутренней борьбы за власть. В 1930 г. более ста ее членов обвинили в контрреволюционной деятельности. Дело историков стало боковой ветвью «академического дела». В 1930–1931 годах пришла очередь бактериологов, специалистов-пищевиков, агрономов и генетиков. Науке был нанесен непоправимый ущерб, особенно прекрасной современной школе российской генетики. В результате советской генетикой и сельским хозяйством стал управлять шарлатан от науки Трофим Лысенко.

В конце 1920-х годов советскую музыкальную жизнь также потрясали конфликты, произошел раскол между двумя основными фракциями – пролетарскими группами и профессиональными объединениями. РАПМ[214] (Российская ассоциация пролетарской музыки), основанная в 1923 году, была самой активной и влиятельной из пролетарских групп. Она пропагандировала идеологический конформизм; ее обвиняли в чрезмерном упрощении искусства во имя доступности. Ассоциация современной музыки (АСМ), с другой стороны, поддерживала современных композиторов и поощряла профессионалов. Юдина принадлежала к ее Ленинградскому отделению (ЛАСМ). В ноябре 1927 года она приняла участие в последнем концерте ЛАСМ, где представила ленинградских композиторов. В следующем году ЛАСМ закрыли, пролетарские группы стали агрессивно доминировать. Теперь композиторы были вынуждены идти на компромисс и находить идеологическое обоснование своим произведениям. В 1932 году партия неожиданно расформировала пролетарские группы во всех отраслях искусства. Сначала это вызвало чувство всеобщего облегчения, но вскоре оно сменилось пониманием: теперь контроль партии будет еще более строгим, она потребует большего подчинения, насаждая новые идеи социалистического реализма. И хотя исполнителей такие идеологические ограничения касались меньше, чем композиторов, профессия преподавателя была пристальным вниманием власти, в чем Юдина вскоре убедилась на собственном опыте.

Подавленная масштабными арестами и преследованиями ее друзей, Юдина не испытывала никакого желания выступать перед публикой. Если не считать ее участия в двух весенних концертах, посвященных музыке Михаила Гнесина, ее первый концерт в 1928 году состоялся только в ноябре. Следующий год начинался так же мрачно, пока в июле 1929 года Юрий Шапорин не представил партитуру своей выстраданной Второй сонаты для фортепиано с посвящением Юдиной. Она сразу же написала композитору, что слишком занята консерваторскими экзаменами и комиссиями, чтобы выучить ее, поскольку преподает по десять часов в день: «…Нельзя работать в чужом учреждении и относиться с полным равнодушием к труду своих colleg! Вы скажете – напрасно – поверьте, что не более напрасно, чем Ваше сочинение театрально-заказной музыки!»[215] Как и многим другим композиторам, Шапорину приходилось тогда сочинять музыку на идеологически актуальные темы для театральных постановок, защищая себя таким образом от нападок со стороны пролетарских организаций.

В ответ Шапорин сетовал, что его серьезные сочинения не публикуют. Юдина сочувствовала: совсем недавно она ознакомилась с романсами московских композиторов, отобранными Государственной издательской комиссией; они оказались «ужасной дрянью», а тексты «не менее позорными». Шапорин должен был подняться над этим, остаться верным своему дару и закончить симфоническую кантату «На поле Куликовом» на слова Блока, начатую им еще при жизни поэта. «Слава Богу, если у Вас есть интеллект и Вы критически осознаете современность, зачем же так нестись по течению? <..> Вы сейчас так далеки от меня, что я молчу. Ваше дело – за Мусоргским и там, где русская музыка (а не скрябинизм)».[216]

Вторая фортепианная соната фа-диез минор, сочиненная за два года, была одним из главных произведений Шапорина. Ее вступительная часть Allegro Agitato alla Toccata сразу указывает на влияние его великого предшественника Мусоргского. Страстный экспрессионизм музыки и густая фактура вступления противопоставлены контрастным прозрачным и ясным темам, соединенным мастерскими переходами. Произведение содержит несколько явных отсылок к «Картинкам с выставки», которые заставили Юдину назвать Шапорина «вторым Мусоргским».

Расквитавшись с консерваторскими экзаменами, Юдина выучила сонату за пять дней. Она написала «дорогому Шапорику», что это помогло ей восстановить силы. «…Сегодня первый вечер за много-много месяцев, около полугода, что я вспомнила, что я музыкант, что я могу забыть раны жизни (ах, свои заботы нетрудно) – но возможно – и должно ли? – забывать чужие?»[217]

Юдина сыграла сонату молодому художнику, ее глубоко тронула печаль музыки: «Словно некое несчастье, так и пронзает <..> вне гнета событий