Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

«Живет ли кто-нибудь хоть одни сутки вне борьбы и преодоления сейчас? Глубокой ночью, когда не спится, в тишине точно слышишь стоны мировой истории, тяжкий, грузный скрип колес, немазанных осей, битых камней, вообще я слышу какой-то смешанный лязгающий звук, или вижу то, что все видят ежедневно, спотыкающуюся ломовую лошадь – пусть это непоэтический образ, но я именно это вижу – страдальческий героизм, мучительное преодоление. Пусть реально власть кует что угодно, неизвестно, что останется от поистине безумного, взбесившегося размаха, но одно, думается, ясно – что куется личность, внутреннее сопротивление гибели <..> Что, если сейчас сознавать себя свободным в рабстве, любящим среди ненависти, помнящим Бога среди атеизма, то, значит, и свобода, и любовь, и вера – однажды восторжествуют; значит, можно прорваться сквозь колючую и ржавую проволоку "кризиса идеологии" <..> к самому себе, к тому "себе", который нужен всем (это, конечно, удел избранных)».[242]

Юдина считала, что выжила благодаря учению Алексея Ухтомского. Практикующий старообрядец, Ухтомский получил богословское образование, но специализировался в области физиологии, где разработал важную «Теорию доминанты». Исследуя доминирующие и тормозящие факторы в поведении животных, он объяснял фундаментальные аспекты психологических человеческих процессов, в которых высшая доминанта становится главной точкой возбуждения в центральной нервной системе человека. Теория была равно применима к философии, психологии и литературоведению, а для Юдиной она осветила путь, ведущий к истине. «Несколько таких встреч имели место зимою 1930 года. Весь комплекс личности покойного Алексея Алексеевича Ухтомского поучителен для всякого. "Посмотри внутрь человека, под крышу его личности, его мышления", – так говорил он, рассказывая о возникшей в его сознании необходимости изучения органических процессов человеческого бытия».[243] Юдина осознала, что принципы Ухтомского применимы к жизни в целом. В письме Шапорину она объясняла: «Нужно уметь жить в разных сферах жизни, и одну, единственную – мысль – беречь, как лучший, высший дар – быть верным хранителем и стражем ее до последнего дыхания».[244] Она отчитывала его за вялую работу: «…меня терзают непрестанные препятствия, на преодоление которых уходит столько сил, что мало уже остается для самой работы – и один день без работы может отнять всю радость жизни <..> Если от этого Бог пока спасает меня, неужели он Вас не спас, у которого гораздо больше оснований верить в свое дело, в его непреходящее значение».[245] Юдина также считала своим моральным долгом вернуть Шапорина на путь истинный, поскольку его брак с Любовью Шапориной разваливался. По мнению Юдиной, брак был священным союзом. Когда те развелись, общение ее с Шапориным стало прохладным, в то время как отношения с его женой остались близкими.

В начале 1931 года концертный дневник Юдиной казался пустым, если не считать трех концертов в Ленинграде с февраля по апрель: сольного концерта в Большом зале филармонии 17 февраля, повторного исполнения «Свадебки» Стравинского с Климовым 10 марта и исполнения 23-го концерта Моцарта 8 апреля в Ленинградской филармонии под управлением Александра Гаука. Без преподавательской зарплаты Юдина оказалась в тяжелом финансовом положении. Получив той весной приглашение выступить в Тифлисе (так назывался Тбилиси до 1936 года), она с готовностью приняла его, расценив это как выражение поддержки. «…Тбилиси <..> пригласил меня на ряд концертов, и с тех пор я в Грузию систематически ездила и летала играть».[246]

Попасть в Тифлис было настоящим приключением. Она писала Скржинской:

«Ну, рассказов будет целый короб. <..> В Москве я, конечно, не получила плацкарты <..>. …идет один только международный вагон, мягких нет, и вся "публика почище" устремляется туда. <..> И вдруг я узнала об открытии воздушного сообщения. Разумеется, мобилизовались все деньги (билет от Москвы до Тифлиса стоит 197 р. и багаж 35), и я полетела. <..> Машина замечательная, один из трех в России "Крылья Советов", 12 мест, 3 мотора, внутри красиво и удобно. Это был всего 2-й рейс (т. е. они летали и зимою, но в апреле не летали). Я ушла 3-го утром и на другой день, часов в 12, должна была быть в Тифлисе. Но не успели мы дойти до Харькова, как сказали, что это недоразумение и раньше вечера и по расписанию в Тифлис не попасть. И тут начались задержки с моторами, а главное, неблагоприятная погода. <..> Ночевали в Армавире, в какой-то мерзкой гостинице, в Пятигорске в прелестном доме отдыха летчиков, и, наконец, в Баку я свалилась на голову своим родственникам. 6-го, часов в 5, наконец, пришли».[247]

Из-за задержек в пути Юдина опоздала на свой первый концерт 5 мая. Встречающие ее провели несколько дней в аэропорту в ожидании новостей. «Администраторы, пианисты и просто знакомые в отчаянии вопрошали, не обронили ли меня по дороге!»[248] Юдину особенно впечатлила эта «суровая, дружелюбная каста» летчиков – «все довольно молодые, по-военному воспитанные, и при желании можно влюбиться шуточно в любого <..>..механики путешествуют парами и почти все немцы, латыши или эстонцы, у одного глаза совершенно необыкновенной красоты, и он все время молчал. Когда я спросила пилота, отчего он так угрюм, тот объяснил, что он недавно вернулся оттуда, где многие друзья…»[249] С 7 мая по 1 июня Юдина дала восемь концертов с тремя различными сольными программами в Тифлисе, два из которых немного позже она повторила в Ереване, в соседней Армении. В выходной день она поехала на озеро Севан и была восхищена его красотой. И как человек, и как артист, Юдина произвела на грузин огромное впечатление. Она устроила приглашение в Тифлис Владимиру Софроницкому, предложив программу для двух фортепиано. Они сыграли два концерта из произведений Моцарта и Бузони, завершив сюитой Дебюсси «По белым и черным». Пианисты Юдина и Софроницкий со студенческих времен считались соперниками, но они сами отвергали идею «разных лагерей»; тифлисская публика непременно должна была с энтузиазмом встретить обоих. Юдина питала слабость к «Вовочке» и особенно восхищалась его исполнением Шопена: «Сила, яркость, правда, задушевность, элегичность, но и элегантность».[250]

Незадолго до этого в Ленинграде Софроницкий пришел к ней в гости с театральным режиссером Всеволодом Мейерхольдом и его женой актрисой Зинаидой Райх. Юдина вспоминала, что, входя в квартиру, Софроницкий сломал ручку двери ее большой неотапливаемой комнаты. «К чаю ничего не было (время для меня сложилось трудное), но мы все четверо были безмерно рады друг другу, каждый рассказывал о себе, своих постановках, концертах, надеждах и катастрофах. За окнами блестела