Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

и самой души <..> Мне непонятная эта сила воздействия <..> Может ли все же для меня быть иначе? Разве есть где-то улыбка – не на день, на час, а надолго? Поэтому ты действительно не ошибся в посвящении – это моя соната. Пиши концерт, пиши скорее, а то я, может быть, умру. Пусть хоть раз сыграю – так хочется».[218] Фортепианный концерт Шапорина с Юдиной в качестве солиста анонсировали в Ленинградской филармонии на сезон 1930 года, но произведение так и не было написано.

Безусловно, гнетущая ситуация в стране усугубляла уныние Юдиной: «Куда клонится наша жизнь в опустевшей, одичавшей, израненной России? Как мы еще живем и держимся, когда так поруганы, так истерзаны ее святыни? Как мы все не сошли с ума? Как мы верим в чепуху и призрак революции? Как мы так могли забыть себя? – спрашивала она Шапорина. – Молился ли за спасение души своей и за спасение России сам Блок? Но он знал, что без молитвы нет жизни, нет ничего вообще».[219]

Были у Юдиной и личные причины для отчаяния. Она начала понимать, что роман с Михаилом Гнесиным, с которым она познакомилась в 1921 году, жил в ее сердце, но не в его. Юдина, пытаясь смириться с безнадежностью, упрекала себя не меньше, чем обвиняла его:

«Если бы я могла Вас возненавидеть. И возненавидеть свое добродетельное рабство, разбить смертоносные оковы и кандалы "долга", "смирения", "наказания", "обреченности" и прочего рабского вздора. Бесконечным порохом лежит на мне бремя жизни без Вашей любви. К чему столько лжи? К чему "культура", "призвание" и все это лицемерие? Не понять своего единственного предназначения, не озариться Вами с первой встречи (Ваш проезд в Палестину через Петербург в 21 году), не суметь стать матерью Вашего ребенка во все последующие встречи, не суметь стать свободной от всех предрассудков во время Вашей благосклонности и не убить себя – когда Вы ушли окончательно, и при этом ходить в церковь, философствовать (о, будь прокляты все читанные книги, создавшие омертвение жизненных сил) и что-то "строить". <..> Как Вы могли снизойти к такому человеку? В священное время первого сближения не было у меня целомудрия, женственности, зрелости, правды. Любовь и творение жизни есть единственное важное дело для женщины. Все прочее – полный бред».[220]

Юдина отдавала себе отчет в двойственности своего поведения – ходить в церковь, философствовать: «О, будь прокляты все эти книги, которые служат только для того, чтобы задушить жизненную силу!» Она знала, что Гнесин теперь любил женщину, которая вскоре стала его второй женой. Она умоляла его ответить, стоит ли им продолжать видеться. Вероятно, он принял ее предложение о дальнейших отношениях, «…по-бытовому, как обычно – пусть так. Что бы ни сказали – все приму, как приму и молчание».[221] Конечно, Гнесин едва ли мог позволить себе потерять величайшего интерпретатора своих сочинений, ведь Юдина регулярно исполняла его произведения – фортепианный квинтет «Реквием», Скрипичную сонату, романсы. 29 ноября 1928 года она сыграла его грандиозный «Симфонический монумент» в дуэте с пианистом Михаилом Бихтером в блестящем переложении последнего для двух фортепиано.

В частной исповеди (1929 г.) Юдина рассматривала свою неудачу в любви как недостаток христианской веры. Она укоряла себя не за то, что не смогла забыть свою безответную любовь, а больше за то, что не хотела забыть «сладость греха». И все же сквозь явную депрессию Юдиной проглядывает жизнерадостность ее характера: «В последнее время замечаю в себе суетность, то желание нравиться, то интерес к чужой жизни <..> А работу – музыку не могу, не хочу разлюбить – тогда буду не я – буду развалина, труп, разве это, а не живой, пламенеющий человек нужен Господу?»[222] Через год Юдина хотела послать Гнесину свою фотографию. Сопроводительная записка гласила: «Мне хочется, Солнце, оставить Вам мой снимок с тех времен, когда я была молода и безгрешна вместе со словами Льва (Пумпянского), написанными в то время, когда он думал, что любит меня. <..> Все, что произошло до тебя, – это предыстория, пустота».[223] Юдина ссылалась на недавнее самоубийство[224] Владимира Маяковского, заявляя, что ей нужно быть сильнее поэта, чтобы жить дальше и продолжать служить Гнесину.

Юдиной больше повезло в дружбе, чем в любви. В конце 1920-х годов она познакомилась с двумя очень важными для нее людьми, эти встречи положили начало глубоким и искренним дружеским отношениям. «Теперь обратимся к началу нашего знакомства с Болеславом Леопольдовичем: то был 1929 год. Я была молодым профессором Ленинградской консерватории. Среди учебного года прибыл Яворский и в переполненном Малом зале (вместимость его свыше 600 человек) прочел блистательную лекцию. В лекции сей меня особенно поразили его синтезы, сближение музыки и изобразительных искусств. В бурной речи, в тончайшем разнообразии интонаций, в самом очаровании тембра голоса, в сверкании падающих драгоценных кристаллов необозримой эрудиции, подобно метеорам осеннего неба, все было неповторимо индивидуально, неотразимо очаровательно и непререкаемо поучительно, да, и здесь тоже был некий "штрих античности", разнообразия греческих философских школ или даже добродетельное риторство Цицерона! О, Яворский, Яворский! Вы тогда всех покорили своим интеллектуальным гением, даже типически польским, элегантным».[225]

В декабре 1928 года Ленинград посетил поэт Борис Пастернак, Юдина добилась встречи с ним. Она была увлечена поэзией Рильке. Совсем недавно с сопрано Верой Павловской-Боровик она исполнила грандиозный цикл песен Хиндемита Das Marienleben («Жизнь Девы Марии») по поэме Рильке, перевод текста для которого она заказала Всеволоду Рождественскому. Пастернак писал сестре Жозефине в Оксфорд об этой встрече:

«Месяц назад, предварительно спросясь по телефону, явилась ко мне особа – типа и склада (нашей сестры) Лидочки, но это очень приблизительно, и может быть, я ей польстил, т. е. посетительнице, а не Лиде, – и, поминутно вспыхивая и загадочно смущаясь, осведомилась, возможна ли и допустима ли просьба о переводе любимого немецкого поэта со стороны частного лица, т. е. мыслим ли такой заказ. Речь шла о переводе нескольких стихотворений из Stundenbuch («Часослова»), и я ей отказал, потому что был занят, а кроме того, и долг своей памяти Rilke исполняю в другом совсем плане, и шире. Я что-то пробормотал о том, что другое, мол, если бы, потому что не только меценатство теперь у нас материально немыслимо, но все это еще особенно становилось трогательно при взгляде на ее стоптанные башмаки и более чем скромную кофту».[226]

Имя Юдиной ничего не говорило Пастернаку, хотя он был меломаном и в