Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

и горы». Вскоре ей «надоела русская степь – деревьев уже давно не видно. Волга была прекрасна, но из-за тумана я лишь немного ее видела». Аральское море, «сияющее вдалеке», разочаровало, оно было не таким синим, как озеро Севан. «Восточные любезности» назойливого, хотя и безобидного пьяницы-попутчика помогали отвлечься. Она считала, что за его любовными поползновениями скрывается практическая цель – «найти кого-то, кто заштопает ему носки». Юдина коротала время, заучивая Пушкина наизусть и наблюдая за попутчиками. «Пьяница в смущении ушел, а борт-механик читает роман Золя "Западня". Чета из Мурманска не прекращает объятий и поцелуев, а в семье военного есть чудесная девчушка полутора лет, которая пляшет под гармошку».[259] Но к концу пути она была уже в отчаянии от бесконечной степи и невероятной грязи в поезде.

Спустя три десятилетия Юдина вспоминала об Алма-Ате:

«Алма-Ата была не нынешняя нарядная столица с киностудией, вузами и прочими атрибутами цивилизации… Множество народу на вокзалах (проходила коллективизация), люди семьями уходили куда и как попало "раскулаченные", т. е. лишенные крова, скота, всего… Ехали на буферах, не только в теплушках, стоя. Народ лежал кой-где и просто на улицах, в дизентерии; еды почти не было, на полупустом рынке продавалась лепешка величиной с небольшое блюдечко по 5 р. штука и верблюжья колбаса, дорогая, и более ничего. Гордые цари пустыни ревели и плевались на уровне встреченной человеческой головы, плевок попадал прямиком в лицо».[260]

В зимние дни холод чередовался с оттепелью. Люди «…выходили в валенках, через плечо перекинув на веревочке сапоги, у кого, кстати сказать, таковые имелись… А у кого нет, или мерзли, или шлепали валенками по талому снегу».[261]

К приезду Юдиной Андреева уже нашла работу и убогое жилье, спала на полу. В поисках для Натальи комнаты получше Юдину в одном из дворов укусила собака. Укус был глубоким, а собака оказалась больной; через несколько дней у Юдиной воспалилась нога и начался сепсис. Юдину, в бреду и лихорадке, взяли к себе случайные добрые люди и ухаживали за ней до тех пор, пока рана не зажила. Визиты к врачам она помнила смутно: мнения местных медиков и ссыльных о лечении разделились. «Лечебные споры кончились неожиданно – уже полегчало мне малость, гляжу в окно, не верю глазам своим: идет Алла Маслаковец со своим отцом, профессором Петром Петровичем, еще с какими-то людьми. "Алла, Алла!" – Мы плачем».[262]

Юдина очень сокрушалась о том, что, вместо того чтобы помогать друзьям, сама нуждалась в помощи. Она писала Скржинской о ее хозяевах, матери и дочери: «…были располагающие к себе, но ворчливые. Пожилая женщина рассказывает мне, что у нее было 20 детей, но выжили только четверо. <..> Ночи были скучны, так как свет выключали в 8 часов. <..> Побывал там и сосланный академик, великолепный, очаровательный Евгений Викторович Тарле, приезжала к нему надолго систематически обожающая его преданная супруга Ольга Григорьевна и уезжала ненадолго обратно в Ленинград охранять дивную квартиру с видом на Неву (где по соседству, кстати сказать, жила в те годы и я) <..> Приходил к моему одру, где папа Маслаковец возвратил мне жизнь, и играл со мною в шахматы!!»[263] Прежде Тарле «в поисках вдохновения» для его монументальной биографии Наполеона любил сидеть на балконе Юдиной с видом на Неву. Для своих званых вечеров он часто «брал взаймы» букеты цветов, подаренные ей на концертах.

Убедившись в том, что у Натальи появилась компания из новых ссыльных, Юдина собралась в долгий обратный путь в Ленинград. Поезд отправился в путь в конце декабря и попал в снежный занос, его перенаправили через Душанбе в Таджикистан. Она вернулась в Ленинград под новый 1932 год и сразу с вокзала отправилась к Скржинской. Леша вспоминала: «Обратно М. В. добиралась неизвестно как, кружным путем, кажется, через Душанбе. Пришла к нам, я повела ее в ванную, и с нее посыпались вши. Я ее терла в ванной, пуд грязи сошел. Потом мы с Ириной ловили вшей в комнате, а потом они поползли из ванной, и мы их давили ночью, чтобы не заползли к соседям».[264]

Города были переполнены спасавшимися от коллективизации приезжими из сельской местности, жилья не хватало. У тех, кто по новым нормам имел избыток жилой площади, ее отбирали. Пострадали и Скржинские, и Юдина. Квартирой на Дворцовой набережной владело руководство Эрмитажа; хлипкими стенами разделили большую комнату Юдиной на несколько маленьких комнат. Юдина была в отчаянии и жаловалась Скржинской: «Филармония должна защитить, ведь пианист не может жить в 9 метрах, ибо рояль больше их, да и беззаконие было все это делать за спиной <..>, а не после письменного извещения».[265] В Алма-Ате с этим легче было справиться. Хотя за Юдиной сохранилась сильно уменьшившаяся комната на Дворцовой набережной, большую часть времени она теперь проводила в семейной квартире Скржинской на Крестовском острове.

В начале 1932 года Юдина снова оказалась в фаворе как концертирующая пианистка, несмотря на то что все еще была персоной нон грата в Ленинградской консерватории. В течение этого года она пять раз выступала в Большом зале Ленинградской филармонии с насыщенными сольными программами; кроме того, она сыграла два концерта в Ленинградской капелле. Ее репертуар охватывал произведения от Баха, популярных сонат Бетховена, Вариаций фа минор Гайдна и «Крейслерианы» Шумана до Шапорина и Метнера. 4 марта она исполнила 23-й концерт Моцарта с оркестром Ленинградской филармонии под управлением известного чешского дирижера Вацлава Талиха. Композитор и пианист Гавриил Попов вспоминал, что Юдина была настолько недовольна своим выступлением, что расплакалась: «Она была очаровательна с жемчужинами слез на широком, строгом и светлом лице».[266]

К лету 1932 года жить в Ленинграде стало «нерентабельно». В конце июля Юдина уехала в Невель и оставалась там до конца ноября. Ее отец снова женился, и хотя Юдина считала его новую супругу Цецилию Яковлевну «ангелом», ей было трудно снова окунуться в семейную жизнь. Юдину беспокоили проблемы со здоровьем: усталость, головокружения и головные боли – признаки стресса. Большой отрадой для нее была шестилетняя сводная сестра Вера, которой она читала «Книгу джунглей» Киплинга, получив прозвище от той Багира. Она помирилась с братом Борисом, у него тогда диагностировали циклотимию, или биполярное расстройство. До этого Борис четыре года отказывался видеться с сестрой. Юдина хотела помочь Борису и начала играть с ним сонаты для скрипки, чтобы поддержать его вновь вспыхнувший интерес к музыке. Единственным ее выступлением в Невеле стал