Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

Нейгауза, выдающегося педагога Станислава Шацкого, помнят больше как создателя Центральной музыкальной школы, где юные таланты готовились к поступлению в консерваторию. Жизнь Генриха Нейгауза на посту ректора Московской консерватории была очень непростой: в это время умерли его родители, да и сам он часто болел. В 1937 году, когда у его старшего сына Адика обнаружили туберкулез костей, он попросил освободить его от должности.

Нейгауз был человеком большой души и настоящим pater familias для своих учеников, они очень любили его. На уроках Генриха Густововича всегда было много слушателей. У него учились такие известные пианисты, как Эмиль Гилельс, Святослав Рихтер, Яков Зак, Станислав Нейгауз (сын Генриха), Лев Наумов, Элисо Вирсаладзе и Алексей Любимов. Обладая широкими интересами и эрудицией, Нейгауз уделял внимание не столько совершенству техники, сколько музыкальному ви`дению – этим он отличался от других пианистов. По словам виолончелиста Мстислава Ростроповича, «…он (Нейгауз) был в классе прост, человечен, шумлив, непосредствен. Отнюдь не ментор».[367]

Юдина пользовалась большим уважением как педагог, но не добилась в преподавании таких успехов, как Нейгауз: ни один из ее учеников не достиг уровня Рихтера или Гилельса. Школа же профессора Игумнова выпустила множество замечательных пианистов, в том числе Льва Оборина, Якова Флиера, Наума Штаркмана и Марию Гринберг. Педантичный Гольденвейзер подготовил великолепных пианистов: Дмитрия Башкирова и Розу Тамаркину – феерическое дарование с потрясающей техникой и свободным духом. На работу Юдиной и ее учеников Гольденвейзер не обращал внимания, по словам Гавриила Юдина, «он был сухарь, немного завистник, очень запальчивый и недобрый».[368]

Игорь Жуков, студент Игумнова, вспоминал, что его профессор «…ходил на все концерты Юдиной и возмущался: "Что она делает? Разве так играть можно?" И снова ходил. У него спрашивали: "Константин Николаевич, зачем же ходите, если не нравится?" Он отвечал <..>: "Как не ходить? Это же Музыкант!"».[369]

Однажды в разговоре с Пастернаком Нейгауз отозвался о Юдиной как о «гораздо лучшей пианистке», чем он сам. Однако со временем Нейгауз стал находить ее исполнение слишком своенравным. В минуты крайней экзальтации она совершенно игнорировала замечания композитора, часто наделяя произведение героическим пафосом того времени. Нейгауза это раздражало. Гавриил Юдин вспоминал: «На одном концерте она играла Lacrimosa Моцарта (в переложении Салтыкова), и когда довела звучание до пяти f, что немыслимо ни в какой моцартовской транскрипции, Нейгауз, сидевший впереди меня, повернулся ко мне, развел руками и сказал вопросительно по-итальянски: Perche? (Зачем?)».[370] Точно так же на одном из концертов военного времени Юдина с огромным пылом исполнила несколько прелюдий и фуг Баха. Потом Нейгауз спросил ее: «Мария Вениаминовна, почему вы все играли фортиссимо?» Она воскликнула: «Потому что идет война!»[371] Другие музыканты вспоминали, что ее выступления в военное время звучали с такой горячностью, что «казалось, только что взяли Берлин!» Свою оригинальную интерпретацию Юдина часто связывала с темами литературных произведений – например, с ярким образом Мефистофеля «Фауста» или пушкинским «Медным всадником».

К пианистам, игравшим слишком громко, Нейгауз относился с презрением – «их следует называть фортисты, а не пианисты». Юдина, несомненно, согласилась бы с его определением хорошего пианиста как «крещендо-диминуэндиста». Ее собственный динамический диапазон был огромен, а тихое исполнение отличалось редкой интенсивностью. Школа игры Нейгауза была известна красотой округлого кантабиле. Его эмоциональный подход к музыке сочетался с мастерским владением рубато и динамикой. В отличие от Юдиной он предпочитал более тихое звучание. Но на самом деле их с Юдиной подход к исполнению музыкальных произведений принципиально не отличался и разногласия не мешали их дружбе.

Космополитическое мировоззрение Нейгауза и его обширные знания европейской культуры сформировались в результате его воспитания. Он был гражданином Российской империи, имел польские, украинские и немецкие корни. Нейгауз следовал традициям Листа и Антона Рубинштейна, которые ему привили прекрасные учителя: его дядя Феликс Блуменфельд, Карл Барт (ученик Листа) в Берлине и Леопольд Годовский в Вене. Нейгауз был близок со своим двоюродным братом, композитором Каролем Шимановским: он первый сыграл Третью фортепианную сонату Шимановского и на протяжении многих лет оставался ее единственным исполнителем. Нейгауз вращался в литературных и художественных кругах, полтора года прожил во Флоренции и говорил на пяти европейских языках.

Как и Юдина, Нейгауз был близким другом Бориса Пастернака. Обстоятельства их дружбы весьма необычны. Семейства Нейгауза и Пастернака познакомились в конце 1920-х годов. Нейгауз тогда был очарован поэзией Пастернака. В 1931 году от Нейгауза ушла жена Зинаида, мать двух его сыновей: Адриана (Адика) и Станислава (Стасика), и вышла замуж за Пастернака. У самого Нейгауза уже была дочь от Милицы Бородкиной, ставшей его второй женой. Несмотря на такие запутанные отношения, семьи Нейгауза и Пастернака всю жизнь тесно дружили.

Юдина, как и Нейгауз, стремилась передать ученикам те принципы исполнения, которые выработала сама. Однако если она видела, что ее идеи не воспринимают, она не настаивала, понимая, что пианистов нельзя заставлять идти против своих убеждений. Ученица Юдиной Анна Артоболевская, впоследствии весьма успешный преподаватель, утверждала, что Юдиной не хватало одержимости, необходимой для преподавания[372], – запаса терпения, чтобы довести дело до конца. И правда, Юдина жаловалась, что обучение – тошнотворно тяжелая работа; тем не менее она добросовестно отрабатывала вместе со своими подопечными технику, особое внимание уделяя звукоизвлечению, артикуляции и фразировке. Чтобы помочь ученикам развить богатую звуковую палитру, придумала специальные упражнения. Юдина проводила аналогии с оркестровым звучанием – называя это симфоинтерпретацией.[373] Через звук она передавала характер музыки и ее настроение: «Все шло через звук. Она всегда исходила из своего представления о звуковом образе».[374]

Процесс обучения подразумевал точное следование музыкальному тексту, а также включал интуитивный поиск между нотных строк. По этому поводу Юдина любила цитировать Э.Т.А. Гофмана: «Она (музыка) говорит с нами чудесными таинственными звуками, но напрасно мы стремимся запечатлеть их в знаках. Искусно составленная чреда музыкальных иероглифов сохраняет нам лишь слабый намек на то, что мы подслушали».[375] Таким образом, Юдина учила своих студентов понимать музыку как часть метафизической системы, где «наша, музыкантов, задача есть побуждение слушателя к известной духовной направленности, и в этом смысле соприкосновение с музыкой – толчок к новому пониманию реальности».[376] Синтез символических идей – литературных, философских и визуальных – составлял основу ее восприятия, в центре которого находился Человек как носитель Идеи, чье путешествие и поиски придавали смысл музыкальному повествованию. Спустя годы она говорила митрополиту Филарету (Вахромееву): «…в настоящую эпоху у нас в России нет другого человека, который, имея некоторые скромные познания в литературе,