Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

Юдина считала преступлением, что такого блестящего педагога исключили из консерватории. Она уговорила Нейгауза пригласить Яворского преподавать, эту идею поддержали музыковеды Григорий Коган, Исаак Рабинович и Виктор Цукерман. Затем ей пришлось приложить много сил, чтобы убедить Яворского принять предложение: «Вы страшно нужны – все лучшие люди (в консерватории) это думают, а таковые в ней есть. Если кто-то Вам не по душе, если кто-то был однажды неблагодарен в отношении Вас, то, во-1-х, люди меняются, и надо им давать право на возможность делаться лучше и исправлять свои ошибки…»[388] Цитируя Пушкина, она призывала: «Хвалу и клевету приемли равнодушно, И не оспаривай глупца!»[389]

Яворский выдвинул условия – он составит собственные программы курсов, а Сергей Протопопов должен быть назначен профессором хорового факультета. Протопопов учился у Яворского в Киеве, он был самым прилежным последователем его музыкальных теорий, примером которых являются его три «модернистские» фортепианные сонаты, где гармонический язык близок к позднему Скрябину.

В новом 1938–1939 учебном году Юдина с энтузиазмом отмечала: «Яворский въехал в профессуру МГК "на белом коне"».[390] Она не менее тепло приветствовала Протопопова в педагогическом коллективе, высоко оценивая его талант хормейстера и добросовестную точность музыканта. По ее словам, внимание к мелочам было признаком скрупулезного мастерства, необходимого для создания шедевров, будь то музыкальные композиции, средневековые соборы или русские иконы.[391] В конце концов, «великий художник рискует погибнуть в medias res! (в разгар дела)». Дотошный Протопопов служил хорошим контрастом для страстного Яворского, которого Юдина сравнивала с Малером: «…задачи Малера и Яворского разные, но та же фанатичность, та же самосжигающая пламенность, та же абсолютнейшая неподкупность, та же мученическая, якобы прозаическая честность мастерового, работающего не за страх, а за совесть и погибающего in media res».[392]

Юдина тоже была склонна к фанатичным увлечениям. Когда у нее появилась страсть к архитектуре, вдохновленная пусть и неудачными отношениями с архитектором Владимировым, она была готова отказаться от всего остального. Ее друзья встревожились. Осенью 1936 года Любовь Шапорина посетила Юдину в Москве и записала в дневнике:

«М. В. стала заниматься живописью и рисованием, мечтает сделаться архитектором. Рисунки, в особенности эскизы, композиции, слабы, наивны. Так можно начинать в 15 лет, но не в 36. Я ей все это сказала, добавив, что всякое искусство требует полной жертвы. М. В. говорит, что музыку она исчерпала всю, карьера и деньги ее не интересуют; чтобы жить, надо плыть к новым берегам, без этого она не может жить. Мне больно. В этом ее порок, ее червь, который не дает ей выйти в мировые пианисты. Она знает всю музыкальную литературу, но до совершенства еще столько пути. Она говорит: "Смотрите: все эти знаменитости имеют маленький репертуар и с ним ездят всю жизнь по заграницам. Я этого делать не могу". А из ее живописи ничего не выйдет».[393]

В 1937 году Юдина заняла «конторскую должность» в Музее архитектуры, где сортировала и заносила в каталог фотоматериалы.

Коллега-архитектор М. В. Будылина вспоминала, что пианистка мечтала написать книгу – синтез литературы, живописи, монументальной архитектуры и музыки. А пока для исследования она выбрала тему «Архитектурные ансамбли загородного дома и парка». Считая эту тему малоизученной, Юдина писала искусствоведу Александру Габричевскому: «…мне хотелось хоть что-то завоевать самой в изобразительном искусстве».[394]

Помимо уроков рисования, Юдина изучала архитекторов стиля баухаус и великих Ле Корбюзье и Фрэнка Ллойда Райта. Особую симпатию она питала к многопрофильному венгерскому художнику Ласло Мохоли-Надю, одному из конструкторов баухауса. Его принцип «Человек – вот цель» Юдина восприняла всей душой: Wie fur mich geschriben («Будто для меня написано»).[395] Полагая, что искусство должно служить человеку, Юдина расширила посыл Мохоли-Надя – искусство должно также прославлять Бога, освещая божественное начало в человеке. К концу десятилетия интерес Юдиной к архитектуре угас, другие события ее жизни потеснили его. Однако она применяла архитектурные законы к структуре музыки, помня, несомненно, о преданности Флоренского золотому сечению.[396] «Совпадение точки золотого сечения с вершиной музыкального развития, – объяснял отец Павел, – определяет архитектоническое совершенство музыкальной формы, относится не только к архитектуре и изобразительному искусству, но и к музыке». Юдина вспоминала, что каждый раз, когда они встречались, отец Павел спрашивал: «Когда же Вы будете заниматься золотым сечением в музыке?» Теперь, наконец, она могла исполнить его желание, считая, что это понятие соответствует внутренней жизни человека и созвучно принципам «Теории доминанты» Алексея Ухтомского.

После сложного «бесконцертного» периода Юдина вернулась к выступлениям. Это произошло во многом благодаря австрийскому дирижеру Фрицу Штидри, главному дирижеру Ленинградской филармонии с 1934 по 1937 год. Она исполнила Второй концерт Прокофьева 6 апреля 1936 года в Большом зале филармонии, а в октябре того же года – Хоральную фантазию Бетховена, дирижировал Штидри. В марте 1937 года они вместе исполнили концерт ля мажор Моцарта, а позже – концерт ре минор и Пятый Бранденбургский концерт Баха. В 1936 году Юдина записала свою первую грампластинку на 78 оборотов в минуту с Токкатой до минор Баха (ее можно послушать сейчас в цифровом формате). С марта 1937 года по январь 1939 года Юдина дала не менее десяти концертов в Большом зале филармонии. Это резко отличалось от ситуации в Москве, где она не появлялась на концертной сцене с апреля 1935 года по ноябрь 1938 года.

Несмотря на профессорскую зарплату, Юдина постоянно нуждалась в деньгах; ее архитектурная деятельность никак не улучшила финансовое положение. В сезоне 1937–1938 года Ленинградская консерватория отмечала 75-летие. В числе других выпускников Юдина и Прокофьев были приглашены на торжество. 7 января 1938 года Юдина написала композитору, предложив исполнить его сюиту из вальсов Шуберта для двух фортепиано: «Если Вы играли Вашу Сюиту вальсов Шуберта с А. Д. Каменским – то, м. б., Вы сможете играть ее и со мной?»[397] Ей пришлось просить в консерватории деньги, чтобы добраться до Ленинграда, не на что было купить билет. Юдина спросила Штейнберга, своего бывшего преподавателя композиции, оплатит ли консерватория обещанные дорожные расходы: «М(ожет) б(ыть), можно получить и на обратный путь – потому что, очевидно, и уехать мне когда-нибудь придется! (А когда – еще не знаю)».[398] В Ленинграде Юдина остановилась в своей перегороженной комнате на Дворцовой набережной и полушутя предложила Штейнбергу: «…некоторые друзья навели меня на сию "пагубную" идею: чтобы консерватория выплатила мне "суточные", ибо раз каждый гость стоит ей определенную и немалую сумму денег