Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

– то почему же я хуже других?!? <..> А дорога явится "эквивалентом" гостиницы». Она заверила его, что использует деньги «…более разумно и культурно, нежели проглотить, как некий Гаргантюа». Это было сугубо практическое решение: «Вы не думали, дорогой Максимилиан Осеевич, что Маруся Юдина станет такой коммерсанткой! Увы, поневоле станешь ею под влиянием ряда крайне суровых поворотов судьбы…»[399] Последним из «бедственных превратностей» стал арест Владимира Ругевича, мужа ее подруги – врача Анны Сергеевны Ругевич, которая познакомила ее с Федором Андреевым. Анна Ругевич, «идеальная личность», была также близкой подругой Бахтина – все они познакомились в кружке «Воскресение». Анне грозил неминуемый арест, и она попыталась перевезти свое имущество в место ссылки, но при переезде почти все было потеряно. У Юдиной созрел план, основанный на том, что Анна была внучкой Антона Рубинштейна, основателя Санкт-Петербургской консерватории. 75-летие консерватории привлекло широкое внимание, и Юдина сподвигла своих коллег, в частности Игумнова, написать о родственной связи Анны Ругевич с Рубинштейном. Ленинградский следователь спросил: «Вы действительно внучка Антона Рубинштейна и он действительно жил на улице Рубинштейна?» «Да, – отвечала Анна, – как видите, я действительно внучка его, но он жил на Троицкой улице, а в его память и честь Троицкую улицу переименовали в улицу Рубинштейна (в 1894 году)».[400]

28 ноября 1938 года Юдина триумфально вернулась в концертную жизнь Москвы, исполнив в Большом зале консерватории Второй концерт Прокофьева под управлением композитора. Их выступление встретили с восторгом, на бис они сыграли скерцо (vivace moto perpetuo в октавном унисоне). В завершение Юдина исполнила «Монтекки и Капулетти» из недавнего переложения Прокофьева «Ромео и Джульетты». По мнению пианиста Якова Зака, «Юдина играла концерт с огромным драматизмом и по-своему. Это была властная музыка, пронизанная непреклонным ритмом, непоколебимой дисциплиной чувств и в то же время смятенностью духа. Впечатление было потрясающее. Просветленные лица слушателей. Сам автор восторженно аплодировал».[401] Помимо Зака, послушать концерт пришли и другие пианисты; некоторые отмечали, что Юдина показывала мастерам Гилельсу и Оборину, как нужно играть.

Лишь композитор Николай Мясковский счел выступление Юдиной неудачным. Возможно, он предпочитал интерпретацию самого композитора. Незадолго до этих событий Прокофьев исполнял концерт в Лондоне с оркестром BBC под управлением Эрнеста Ансерме, на сцене с ним случилась беда: он страшно путался, пальцы как будто теряли память о музыке.[402] Действительно, Второй концерт требует от пианиста огромной энергии и технической выносливости, особенно в будоражащей и очень сложной каденции. Это был первый случай, когда Прокофьев в России дирижировал, а не играл фортепианный концерт. Постепенно он отказался от роли пианиста и стал дирижером.

Всего за несколько месяцев до этого, 19 марта 1938 года, в Большом зале Ленинградской филармонии Юдина сыграла по рукописи Прокофьева мировую премьеру Второй сюиты из балета «Ромео и Джульетта» в огромной программе, включающей «Вариации на тему Генделя» Брамса, Третью сонату Скрябина и Вторую сонату Прокофьева. В 1936–1937 годах композитор написал две оркестровые сюиты из балета «Ромео и Джульетта» и, видимо по предложению Юдиной, также сделал переложение этих оркестровых сюит для фортепиано. Юдина решила сыграть пьесы из Второй оркестровой сюиты, содержащей пять самых популярных произведений. Вскоре Прокофьев поменял аранжировку десяти пьес из двух оркестровых сюит, присвоив им новое название и номер сочинения («Десять пьес из балета «Ромео и Джульетта», соч. 75), создав таким образом хронологическое повествование. Путаница по поводу названий усугублялась тем, что Юдина продолжала использовать название «Вторая сюита» при исполнении пяти фортепианных аранжировок, которые также присутствуют в соч. 75.

Тем временем в Советском Союзе постановка балета «Ромео и Джульетта» столкнулась с серьезными препятствиями, и премьера состоялась за границей, в Брно (Чехословакия) в декабре 1938 года. В Советской России отрывки из балета прозвучали, благодаря оркестровым сюитам и фортепианным транскрипциям. Ко времени первой постановки балета на родине в Ленинградском Кировском театре в 1940 году большая часть музыки уже была известна советскому слушателю.

Произведения Прокофьева теперь заняли центральное место в репертуаре Юдиной, в него уже входили его «Мимолетности» и сонаты для фортепиано под номерами 2, 3, 4 и 5. В 1936 году Прокофьев подарил Юдиной экземпляр Chose en soi ("Вещь в себе"), подписав его «Марии Вениаминовне. В память об ее исполнении Второго концерта». На самом деле существовало два отдельных Choses en soi (соч. 45а и соч. 45б), датируемых 1928 годом. Их название отсылает к концепции Иммануила Канта об эмпирической «вещи в себе», что совпадало с философскими воззрениями Юдиной. Впервые Юдина исполнила Chose en soi гораздо позже, в 1965 году, тогда же и записала ее. 7 апреля 1937 года она впервые исполнила другое произведение Прокофьева – «Мысли», (Pensées) в Большом зале Ленинградской филармонии. Цикл, состоящий из трех коротких пьес – Adagio Penseroso-Moderato, Lento и Andante – был написан в Париже незадолго до переезда Прокофьева в Москву. Эта музыка совершенно другого настроения, чем его фортепианные сонаты, она кажется более интеллектуальной и мрачно-интроспективной. То, что Прокофьев доверил Юдиной этот цикл, было большой честью для нее. По всей видимости, Эмиль Гилельс и Яков Зак предпочитали его блистательные ранние фортепианные произведения и непосредственность сонат, что совпадало с одобрительным мнением советских критиков об этих вещах. Трудно не найти связь между атмосферой мрачных предчувствий в «Мыслях» и переездом Прокофьева в Советский Союз в 1936 году, с его родившимися и разрушенными надеждами.

Когда Прокофьев сочинял следующие фортепианные сонаты (6, 7 и 8), а это происходило между 1940 и 1944 годами, он уже не чувствовал себя готовым их исполнять. Гилельс впервые исполнил Восьмую сонату, а Святослав Рихтер – Шестую[403] и Седьмую. Последняя из фортепианных сонат Прокофьева, Девятая, была написана в 1947 году и посвящена Рихтеру. Хотя Юдина и не стала первой исполнительницей этих сонат, она быстро выучила Восьмую, которую считала гениальной.

Произведения Прокофьева усердно изучали и студенты в ее консерваторском классе. Во время работы над Вторым концертом Юдина попросила композитора прослушать исполнение ее талантливой ученицы Розы Чернобровой-Левиной. Оказывается, Юдина в особенно трудном месте написала на полях партитуры всего одно слово: «Думать!!!» Прокофьев был заинтригован: «Думать? В этом месте! А разве не нужно думать всегда?»[404]

В первые годы в Московской консерватории Юдиной удалось реализовать заветный проект – полусценическое исполнение оперы Танеева «Орестея» по трагедии Эсхила. Она вынашивала идею постановки оперы еще в начале 1920-х годов. Эта тема привлекла ее и как сторонницу классического образования. Тем более что сейчас она могла бы привлечь к постановке «Орестеи» многих