Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

друг к другу. Она была полна дурных предчувствий: «Последние дни мне стало казаться, что ты тоже был (или есть) болен, поэтому не пишешь <..> Лучше бы ты меня забыл, чем повредился сам в своих снегах и льдах».

Юдина спрашивает себя, стоит ли жить, если Кирилл ее бросит. Альтернативой было «жить для тех, кто может во мне нуждаться». Она думает об альтруистических профессиях, например, о том, чтобы стать медсестрой. Что касается музыки, она стала бы играть лишь самую абстрактную. «Тихо, тихо буду доживать, как копеечная свечка, постепенно догорю с одной сердечной думой о ненаглядном Кириллушке».[427] Через два дня пришло его долгожданное письмо, но оно не принесло облегчения, показав «торопливость и равнодушие». Юдина считала, что его характер стал залогом его судьбы. «Он просил меня отпустить его "в последний раз" уйти в горы; в последний раз перед свадьбой, заботой о будущих наших детях (мы оба мечтали о многосемейности…); если бы и я, и мать его были более "практичны", более дальновидны, более трусливы, – мы бы его не отпустили в эти необычайные и злосчастные горы».[428] Юдина незадолго до этого услышала об альпинистах, погибших на склонах Эльбруса. Эти горы коварны! А ведь всего два месяца назад она мечтала присоединиться к Кириллу на Кавказе, заняться альпинизмом, покататься на лыжах, или просто предаться душевному общению высоко в горах.

28 июля три человека из студенческого отряда, Кирилл в их числе, были погребены под лавиной при восхождении на пик Бжедух на границе Кабардино-Балкарии и Грузии. Для Юдиной это событие стало убийственным. Тело Кирилла перевезли в Москву, где он был похоронен 7 августа на Введенском (Немецком) кладбище. Возможно, Юдина могла утешиться тем, что они воссоединятся на том свете; через тридцать лет ее похоронят рядом с ним.

Мать Кирилла Елена Николаевна Салтыкова и Юдина, объединенные одним горем, преодолели взаимное недоверие. Теперь Юдина взяла на себя сыновние обязанности Кирилла, считая Елену Николаевну своей свекровью. Она переехала в московскую квартиру Салтыковой в Сытинском тупике и поселилась в комнате Кирилла. Даже когда они не жили под одной крышей, Юдина посвящала Елену Николаевну во все детали своей жизни и заботилась о ней до самого конца. Она могла найти смысл в своем существовании, только превратив жизнь в памятник Кириллу: «Земная жизнь окончена <..> Это поворот на 360 градусов».[429] Она молилась: «Господи, дай мне вынести Крест Покаяния и пустоты жизни без него и без всего, что потеряло без него смысл и силу и радость, что как-то давало силу жизни до него. Дай мне искупить своею любовью грех перед его мамой, дай мне любовь к ней».[430]

Друзья Юдиной убеждали ее возобновить музыкальную деятельность. «…Когда я, едва стоя на ногах, покинула больничную палату, – потеряла самое драгоценное – свою судьбу <..>, Яворский молил и заклинал меня продолжать работу – "Вы артист, – говорил он мне. – Вы не должны предаваться горю"».[431] Однако музыка не утешала – Юдина отменила все выступления на следующий год. Она даже отказалась от роли пианиста-постановщика в повторном исполнении «Орестеи»: «Соскользнуло с моих плеч, как мантия». На небольшом вечере в кабинете ректора консерватории в память о Кирилле и двух других погибших студентах играла Юдина. В 1940 году она дала единственный публичный концерт 24 марта в Ленинградской филармонии, исполнив Концерт ре минор Моцарта под управлением Николая Рабиновича.

10 октября 1939 года она отправила Прокофьеву письмо с «безумной и страшной» просьбой написать реквием по Кириллу: «Судьбе угодно, что Ваши сочинения являются как бы символами основных событий моей жизни. А сейчас – неизмеримо серьезнее, нежели тогда, 5 лет тому назад (и упоминаю-то о той "прелюдии катастрофы" лишь из опасения, что Вы можете мне ее напомнить, и, обнаружив "повторяемость", усомниться в высоком качестве того, о чем говорю сейчас). Вы вряд ли забыли "триумф" прошлогоднего исполнения II-го концерта… И еще одно из ваших великих произведений, "Ромео и Джульетта", было для нас грозным символом». Кирилл был большим поклонником Прокофьева и держал его фотографию на столе. Юдина видела сходство их характеров – «глубоких, со скрытой нежностью и мягкостью, рвущихся вперед». Потенциальный реквием Прокофьева был бы «…не только о том, кого уже нет на земле, но и в какой-то мере и о себе, потому что теперь уже, конечно, мне нет обратной дороги в земную жизнь, а распахнуты ворота в вечность <..> А мне кажется, я "заслужила", чтобы Вы откликнулись на мою просьбу: наверное, многие играли лучше меня Ваши сочинения, но, смею думать, что мало кто играл их так, каждый раз играя как бы единственный и последний раз».[432] Юдина не могла не помнить, что Второй фортепианный концерт Прокофьева, который она обожала «всей кровью своей жизни», был написан в память о близком юном друге композитора Максе Шмидтофе. Прокофьев так и не написал этот реквием, но в следующем его произведении, Шестой фортепианной сонате, вырвавшаяся на волю ярость первой части и явная связь с его «Ромео и Джульеттой» во второй части, возможно, являются откликом на просьбу Юдиной.

Юдина дала волю своей скорби и искала утешения в семье Флоренских – в частности, у Ольги, дочери отца Павла. Ей нужно было держаться тех, кто понимал, что такое потеря в полном смысле этого слова. В семье еще теплилась слабая надежда, что Флоренский жив – о дате его смерти им сообщили лишь много лет спустя. В первую годовщину смерти Кирилла Юдина написала вдове Флоренского Анне Михайловне с просьбой помолиться за себя и Кирилла: «Ваши молитвы, без сомнения, доходят до Господа! <..> После годовщины у меня такое чувство, что все началось сначала, словно все это было вчера. За эту незаживаемость горя я благодарю Бога».[433]

Юдина отвергала любую форму жалости. Когда ее ученики с самыми благими намерениями решили обратиться к ректору консерватории с просьбой обеспечить их любимому профессору достойное жилье, она очень рассердилась. Студенты, видимо, не знали, что теперь она жила с матерью Кирилла, и обращались к разным влиятельным людям, в том числе к Прокофьеву и Николаю Мясковскому. Юдина сразу написала обоим композиторам: «Мои ученики совершили исключительную бестактность и неуклюжесть! Узнала я об этом лишь 3 дня тому назад – к счастью, они все же оказались болтливы и выболтали свою "тайну" одному моему доброму другу, возмутившемуся так же, как и я, когда он мне это рассказал, т. е. их "выдал"! Никогда в жизни