Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

В. Мержанов, блестяще окончив консерваторию в 1941 году, добровольно записался в танковое училище в его родном Тамбове, затем стал командиром. Ему так и не довелось участвовать в боях. Военное руководство объясняло ему, что его личный фронт – исполнение музыки. Он был демобилизован в сентябре 1945 года.[457] Мержанов научился играть на валторне и ударных инструментах, что позволило ему присоединиться к военным оркестрам. Его демобилизовали как раз вовремя, чтобы он успел восстановить пианистическую форму и принять участие во Всесоюзном конкурсе в декабре 1945 года, где он разделил первую премию со Святославом Рихтером. Признание ему принесло легендарное исполнение Третьего концерта Рахманинова.

К октябрю, когда немецкие войска буквально оказались на окраине Москвы, правительство под руководством Вячеслава Молотова было спешно переброшено в Куйбышев вместе с дипломатическим корпусом. Стратегическое решение Сталина остаться в Москве показало всему миру, что жизнь идет своим чередом; был дан приказ возобновить работу концертных залов, кинотеатров и театров – хотя они оставались неотапливаемыми. 4 октября Давид Ойстрах открыл сезон исполнением Скрипичного концерта Чайковского в новом Концертном зале им. Чайковского[458]. 12 октября в этом же зале Юдина отыграла марафон из трех концертов – 23-го концерта Моцарта, Четвертого концерта Бетховена и Первого концерта Чайковского под управлением Сергея Горчакова. Эти выступления состоялись в разгар операции «Тайфун» – свирепого нападения Германии на Москву. К середине октября позиции противника находились всего в двадцати двух километрах от центра города, в пределах нынешних границ Москвы. Теперь там стоит монумент из огромных крестообразных конструкций, изображающих противотанковые «ежи». Именно здесь немецко-фашистские войска были решительно отбиты советскими силами. Однако в то время исход дела представлялся настолько неопределенным, что Москву охватила паника: заводы закрывались, учреждения компартии жгли архивы, а некоторые граждане избавлялись от портретов партийных лидеров и уничтожали свои партийные билеты, чтобы избежать расправы, в случае если немцы займут город.

Именно в годы войны в коммунистическую партию из патриотических побуждений вступили представители советской интеллигенции и виднейшие музыканты, в том числе Давид Ойстрах, дирижер Кирилл Кондрашин, пианисты Яков Флиер и Яков Зак. Хотя Юдина была не меньшей патриоткой, она категорически отказалась от любой связи с большевистской партией, которая ранее так беспощадно преследовала ее единоверцев. Тогда, во время войны, религиозные репрессии были ослаблены, поскольку церковь играла положительную роль, поднимала патриотический дух.

Кроме Юдиной в Москве осталось немного музыкантов, в том числе Давид Ойстрах и участники струнного квартета Бетховена, а также ее друзья: «дирижер Николай Павлович Аносов – невероятно добросердечный, отзывчивый человек <..> известная певица Наталья Рождественская, скрипачка Марина Козолупова и баритон Сергей Мигай, все еще полностью владеющий своим великолепным голосом!»[459] Тогда, как она вспоминала, взошла звезда Святослава Рихтера.

До 1943 года единственным оркестром, остававшимся в Москве, был оркестр Всесоюзного радио. Радио транслировало музыку, которая звучала на протяжении всей войны, за исключением первых двух месяцев, когда это казалось неуместным. Оставшиеся в Москве музыканты отправлялись в знаменитый ДЗЗ (Дом звукозаписи) на улице Качалова[460], чтобы играть в эфире. Ежедневные программы состояли из сочетания прямых трансляций и музыкальных записей классической музыки наряду с военными маршами, стихотворениями, прославляющими Родину и Сталина, и патриотическими песнями. Музыка Феликса Мендельсона часто использовалась в противовес тому, что композитор был запрещен нацистами. Рахманинов, которого теперь уже не осуждали как эмигранта, а возносили за пожертвования Красной Армии, собранные им на благотворительных концертах в США, стал невероятно популярным. В среднем в месяц Юдина проводила шесть десяти-двадцатиминутных прямых трансляций из «Студии 15». Очень редко ей удавалось продлить передачу, как, например, было с «Аппассионатой» Бетховена, которая длилась двадцать три минуты. В списке из 153 вещей, с которыми она выступала на радио с июля 1941 по июнь 1943 года, мы видим, что в ее репертуаре главными были патриотические произведения: от Глинки до Рахманинова, от Бородина до Прокофьева. Юдина также регулярно играла Шопена и Бетховена. А Шуману от нее досталось, она его сознательно игнорировала – как знать, может, кто-то из его потомков воюет в гитлеровских войсках! Были и специальные передачи для стран-союзников: так, Юдина решила познакомить британскую публику со Второй фортепианной сонатой Шапорина.

Во время войны Юдина была в зените славы, подобно Давиду Ойстраху – или, если провести другую аналогию, подобно Майре Хесс, чьи воодушевляющие концерты в лондонской Национальной галерее были маяком надежды во время и по окончании блиц-крига. В начале 1942 года Ойстрах описывал жене Тамаре и сыну Игорю, эвакуированным в Свердловск, свои походы на радио во время комендантского часа. Вооружившись специальными пропусками, артистам приходилось добираться пешком – с наступлением темноты весь транспорт переставал работать.[461] Многие передачи, особенно транслируемые за границу, велись после полуночи. Страшно холодная зима 1941–1942 годов сильно затрудняла проведение концертов и преподавание.

Вадим Борисовский, альтист квартета Бетховена, с которым Юдина часто выступала, так описывал атмосферу на их концертах в неотапливаемых залах: «Публика сидит в шубах и валенках. В зале очень холодно (приблизительно 4 градуса), огромный успех. У альтиста под фраком лыжный костюм… Настроение исполнителей и публики отличное, так как почувствовалось начало нормальной, регулярной музыкальной жизни. Публика очень ценит тех исполнителей, которые остались в Москве делить горе и радости с ее основными жителями».[462]

Юдина пишет Виктору Апресову: «Мы ужасно мерзнем нынче, зима особенно холодная, а с отоплением не блестяще – я лично живу и за своим делом (я о себе!) работаю при 0, -1, + 3 – попеременно… Но и это пустяки, лишь бы скорее победа… Тем более что морозы! Так они были кстати для нас! Даже стыдно перед Армией, что ты дома, под своей крышей, за своим делом (я о себе!)»[463] Штейнбергам, которых теперь эвакуировали в Ташкент вместе с Ленинградской консерваторией, Юдина сообщила, что жива и «уменьшилась в весе и объеме, для меня это не беда». Далее она признается: «Я чуть было не уехала тоже в Ташкент, когда ежедневно снимались с якоря все окружающие, но все же сочла сие излишним. Ехать же в Саратов, где оказалось всего 50 студентов (а здесь 270 – и не дают начать занятия!), с таким "директором", как Столяров[464], конечно, я сочла и недостойным, и безумным. У нас нынче ужасно холодная зима и дом (как многие) не отопляется, но всегда думаешь, что на фронте холоднее и что придет весна и победа!»