Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

Юдину неотвратимо влекло героическое. Побывав на первом исполнении Седьмой «Ленинградской» симфонии Шостаковича в Москве, примерно через три недели после ее премьеры в Куйбышеве[476], она сразу поняла ее значимость. После концерта она разыскала Шостаковича и попросила его использовать свое влияние, чтобы она могла попасть в Ленинград. «Дмитрий Дмитриевич <..> хотел помочь мне послужить народу и отечеству – считал необходимой встречу и разговор с генералом Миловским – как сейчас помню! – который бы уж прикомандировал бы меня к чему-то полезному в Ленинграде, но, увы, стремительно это пересечение судеб не получилось; вскоре Дмитрий Дмитриевич должен был вернуться в Куйбышев, а мне одной, конечно, немыслимо было добиться таковой мобилизации…»[477]

Хотя то, что пришлось пережить Москве, не могло сравниться с мучениями Ленинграда, городу был нанесен значительный ущерб. Бомба упала на дом возле музея Бахрушина, где жила Юдина. На окраинах Москвы такие разрушения были гораздо более массовыми. Она сообщила Апресову: «Домик в Замоскворечье, куда Вы приходили, более не существует – как многие другие».[478]

Конечно, это было ничто по сравнению с теми разрушениями, которые произошли в ее родном городе Невеле, взятым врагом 16 июля 1941 года, в самом начале войны. Ее отец пытался убедить всех еврейских граждан немедленно покинуть город. Однако многие отказались поверить, что немцы причинят им вред, и погибли. 6 сентября 1941 года около 2000 евреев (в том числе женщины и дети) были расстреляны, после того как сами вырыли себе могилы, на «Голубой даче», недалеко от Невеля. Вениамин Юдин и его семья спаслись от истребления, сбежав в последний момент в губернский центр Калинин. Оттуда они перебрались в город Молотов (так называлась Пермь с 1940 по 1957 год). В этом опасном путешествии их «ограбили до последней нитки».[479] Их мечты воссоединиться с Марией в Москве не сбылись: Вениамин Юдин умер от разрыва сердца 2 июня 1943 года, отдав всю свою жизнь лечению людей и общественной деятельности в родном городе.

Зверства над евреями заставили Юдину гордиться своими еврейскими корнями, что совершенно не противоречило ее христианским убеждениям. Она обсуждала эту тему с Соломоном Михоэлсом, великим еврейским актером и основателем Московского еврейского театра. Юдина безмерно восхищалась талантом Михоэлса – поначалу они были весьма увлечены друг другом. В поздравлении, которое она написала ему, посмотрев постановку его театра «Фрейлехс», она жалуется: «Вы стали ко мне более равнодушны». Он явно порицал ее обращение в христианство, но она защищала свою позицию: «А подумали ли Вы о том, что в последние годы мне так легко было бы отречься от еврейства – и мне было бы "легче", – но это для меня нравственно такое же преступление, каким было бы и отречение от Христа, чего от меня ждали в свое время…»[480] Безусловно, ее крещение в православной церкви не ослабило ее связи с семьей. Юдина по-прежнему поддерживала брата Бориса и сестру Анну, а также Елену Салтыкову, считая ее членом своей семьи. Последняя, как оказалось, была мотовкой; Юдина ни в чем не отказывала своей свекрови, но в личных разговорах начала жаловаться, в том числе на невозможность заниматься в их общем доме. Здоровье самой Юдиной было под угрозой: «Я работаю в разных направлениях с утра до вечера и по-прежнему сохраняю бодрость, сил пока, слава Богу, хватает, сквозь большую усталость».[481]

Оказаться в Ленинграде оставалось самым сильным желанием Юдиной, а вызволить оттуда других она считала своей обязанностью. Например, она спасла «последние обломки (мать и девочку) одной очень близкой семьи»[482] – речь идет о филологе Елене Сосновской и ее дочери Маше. Сосновская, иосифлянка и близкая подруга 1920-х годов, была замужем за религиозным мыслителем, основателем организации «Братство Серафима Саровского» и психиатром Иваном Андреевским, недавно попавшим в плен к немцам. Как оказалось, после окончания войны выживший Андреевский решил не возвращаться в Советский Союз и эмигрировал в США. А тогда Сосновская и две ее маленькие дочери, Маша и Леля, ничего не знали о его судьбе и медленно умирали от дистрофии в блокадном Ленинграде – младшую дочь спасти не удалось. Юдина обратилась к писателю Самуилу Маршаку – они прежде дружили. Перед войной в качестве руководителя Государственного детского издательства «Детгиз» он взял под свое крыло безработных ленинградских художников и писателей, в том числе Хармса и Заболоцкого. Живя сейчас в Москве, он использовал свое значительное влияние, чтобы спасать ленинградцев из осажденного города. «"Маршак в Москве", Маршак эпохи Отечественной войны, – это совсем "иная статья" – иная глава именно его жизни, это "Папа Сэм", вековечные хлопоты о жизни людей и, в частности, об их спасении из Ленинградской блокады…»[483]

Когда Юдина сообщила Маршаку, что Сосновская – крестница писателя и правозащитника Владимира Короленко, он ее прервал и «подумав секунду, воскликнул: "А! Мы превратим крестницу в племянницу!" И тут же был составлен текст депеши в соответствующие ленинградские высшие инстанции. Мы еще поболтали с дорогим поэтом, вероятно, свидание сие и закончилось той или иной фугой Баха, и я помчалась на главный телеграф. Подпись Маршака значила столь много, доверие к ней, ко всем его деяниям было абсолютным, в окошке меня никто и не спросил официального подтверждения печатью подлинности сего документа».[484] Спеша отправить телеграмму, Юдина по рассеянности оставила на прилавке крупную сумму денег. Офицер авиации вернул ей банкноты, «новые и хрустящие», которые она только что получила от радио. Честность была еще одной чертой военных лет!

Письмо Маршака сделало свое дело, и Сосновскую с шестилетней дочерью вывезли самолетом из Ленинграда. Обычный маршрут эвакуации через Ладожское озеро был сопряжен с множеством опасностей, а перелет предназначался для тщательно отобранных граждан. Спасение маленьких детей было приоритетом, но хорошая трудовая квалификация также имела значение. Вот так получила право на эвакуацию ближайшая подруга Юдиной Елена Скржинская и ее маленькая дочь Мариша, покинув Ленинград в мае 1942 года. Прибыв в Москву, Скржинская сразу же устроилась на работу в Археологический институт Академии наук СССР.

Лишения эвакуации не проходили бесследно. Леонид Николаев, бывший учитель Юдиной, умер от брюшного тифа в Ташкенте в октябре 1942 года. Шостакович, тоже учившийся у него, написал в его память Вторую сонату для фортепиано, отдав дань уважения цитатами из сочинений Николаева. Соната вскоре заняла центральное место в репертуаре Юдиной. Всего через месяц Болеслав Яворский скончался от сердечного приступа в Саратове. Для Юдиной смерть наставника стала непоправимым ударом. За последние пятнадцать лет ни у кого в ее