Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

педаль, ей удалось добавить баховскую прозрачность быстрым пассажам. Интерпретация Гилельса отдавала приоритет красоте звука и более быстрому темпу, тогда как Юдина подчеркивала конфликтность и резкость произведения.

К новому 1944 году появилась надежда на поворот в войне, победными становятся речи лидеров и тон прессы. Сталин мог рассчитывать на вселенскую славу как победитель врага, и кто знает, как он распорядится своей новой властью? Искусство рисковало превратиться в панегирик, восхваляющий его заслуги. Весной 1944 года, радуясь возможности выбраться из столицы, Юдина отправилась на пятнадцать дней в Новосибирск, куда эвакуировали Ленинградскую филармонию. Деятельностью оркестра занимались художественный руководитель Иван Соллертинский и главный дирижер Евгений Мравинский. В Новосибирске за две недели она дала восемь концертов, в том числе три концерта («Императорский» концерт Бетховена, 24-й концерт Моцарта и Концерт Римского-Корсакова памяти Листа) с Ленинградской филармонией под управлением Курта Зандерлинга. Зандерлинг, беженец из нацистской Германии, теперь работал вторым дирижером оркестра. У них с Юдиной сложилось взаимопонимание в музыке и искренняя дружба.

Ровно за месяц до прибытия Юдиной, 11 февраля, 42-летний Иван Соллертинский скончался в Новосибирске от сердечного приступа. Ее последнее выступление 24 марта со Второй сонатой Шостаковича и Второй сонатой Щербачева вполне могло быть задумано как дань уважения старому невельскому и витебскому другу, блестящему эрудиту Соллертинскому. В конце года Юдина стала одной из первых солисток, выступивших с Ленинградской филармонией в их родном зале. Шапорина присутствовала на этом концерте, где прозвучал 24-й концерт Моцарта и Седьмая симфония Бетховена. «Дирижировал, и очень хорошо, Зандерлинг, а концерт играла чудесно Юдина. Чудесно переливались бриллиантами люстры, дивный зал, отдыхаешь там ото всего. Какая разница с видом того же зала в 42-м, 43-м годах. Теперь он переполнен, тепло, публика хорошо одета, война от нас ушла далеко».[510]

Шапорину ранило, что ленинградцы так быстро забывали войну, а вернувшиеся из эвакуации даже представить себе не могли, что пришлось пережить блокадникам. «Только священник молится за воинов, на поле брани убиенных, и кругом стоят женщины всех возрастов и плачут. Я сегодня была в церкви, подала поминание за моих друзей, погибших за 41–42-й годы, и видела глаза этих женщин, не забывших о войне».

Шапорина горевала о том, какой короткой оказалась общественная память, но не в меньшей степени ее охватывало и отвращение к растущей помпезности советской пропаганды, которая увеличивалась пропорционально приближению победы. «26 декабря <..> В комнате холодно! Ужасно болеть в одиночестве в наших советских условиях. Прибирая комнату, я подняла газету, и вдруг мне стало даже больно от острого сознания: одна эта газета на всю огромную страну, один образ мышления, одно политическое понятие, даже на литературу, музыку, историю – на все, на все один взгляд». Она поделилась этими мыслями с Юдиной, которая отмела их как нечто не стоящее обсуждения. «Нельзя об этом говорить, – сказала она, – и думать нельзя. Потому что если думать, то жить нельзя, надо умирать. Месяцами я не читаю газет. Надо создать себе аристократическое одиночество, только так можно существовать».[511]

«Аристократическую изоляцию» выбрала Анна Ахматова как единственный достойный способ защиты. Тем более что в августе 1946 года она подверглась нападкам из-за вышедшего постановления ЦК, порицающего ленинградские журналы «Звезда» и «Ленинград», где недавно были опубликованы ее произведения. Инициатор этих нападок Андрей Жданов особенно выделил Ахматову и Зощенко как писателей «антисоветского» мировоззрения, лишив их возможности публиковаться. В свой следующий визит в Ленинград Юдина поставила себе задачу разыскать Ахматову и привезти Зощенко огромный букет цветов.

Писатели были более уязвимы, чем композиторы, – при условии, что последние воздерживались от переложения текстов на музыку. На Шостаковича тогда сильно давили, чтобы в своей следующей, Девятой, симфонии он высокопарно прославлял Победу. Вместо этого в свойственной композитору парадоксальной манере он создал произведение блестящего остроумия и иронии, спрятав трагическую тему. Чиновники от культуры накинулись на Девятую симфонию за ее беззаботность и за то, что она не воспевает Великую Победу под руководством генералиссимуса Сталина. Вскоре ее убрали из репертуара.

По совпадению, всего через месяц после капитуляции нацистской Германии 9 мая 1945 года, в Концертном зале Чайковского силами Большого театра состоялись первые концертные исполнения оперы Прокофьева «Война и мир» под управлением Самуила Самосуда. Безусловно, это произведение символизировало все, что советские люди чувствовали в годы войны и их надежды на лучшее будущее. Юдина присутствовала на премьере и через два дня, 9 июня, написала Прокофьеву:

«Дорогой и драгоценнейший Сергей Сергеевич! Потрясение третьего дня было столь велико, что я не могла написать Вам слова благодарности сразу. Трудно это и ныне – надлежит высказаться подробно и обоснованно. Но сейчас – необходимость некоего долженствования высказывания главного. Вы создали не только эпос, что, возможно, в искусстве оперы Вы именно и создали впервые <..> Вы достигли главной цели Толстого, стоящего "за" или "над" идеями патриотическими, историческими, задачами психологическими и драматическими. Вы провозгласили для "имеющих уши слышать" торжество добра и любви. Утверждение жизни и ее вечной ценности вопреки всему злу ее, вопреки тому или параллельно с тем, что "мир во зле лежит". Как Вы это создали? И всей концепцией в целом, и соотношением деталей, и врастанием личного в общее, всем: интонациями, оркестром, всей суммой мышления и языка. Меня это не удивило, ибо я давно и всегда усматривала голос вечности в ряде Ваших сочинений».[512]

Юдина присутствовала на двух последующих концертах в Большом зале консерватории и с тревогой обнаружила, что вся девятая картина оперы была удалена. Она написала открытое письмо директору Московской филармонии Владимиру Власову, в котором выразила свое возмущение. «Как могла подняться рука на "пожар Москвы", близкий каждому сердцу и НАКОНЕЦ-ТО <..> воспетый во всем величии наших дней и во всем совершенстве мастерства С. С. Прокофьева? Как могла подняться рука на сокращение чего бы то ни было в момент фактического исполнения?..» Эту картину она считала одной из лучших в опере «по гениально решенным задачам драматургическим и композиционным, по блеску инструментовки».[513] Она спрашивала, было ли это сделано, чтобы сократить продолжительность оперы? Власов признал ее правоту, но в своем ответе заявил, что хотя он и согласен с ней, тем не менее нельзя ожидать, что зрители смогут высидеть пять часов музыки, а затем возвращаться домой, когда транспорт уже не будет ходить.

Хотя ее искренность никогда не вызывала сомнений, Юдина также не боялась «брякнуть» неприятную правду, как шутил Прокофьев. Она считала, что его музыке к «Золушке» не хватает этого «высочайшего качества» – за исключением