Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

«Собственно, это первая моя настоящая работа. В ней я хочу дать исторический образ России за последнее сорокапятилетие <..> Эта вещь будет выражением моих взглядов на искусство, на Евангелие, на жизнь человека в истории и на многое другое».[539]

Знаменательной датой стал день, когда Пастернак согласился прочитать первые главы романа избранной публике в квартире Юдиной на Беговой улице. Несмотря на хроническую нехватку денег, она оказалась необычайно изобретательной, когда дело дошло до финансовой поддержки мероприятия. Зоя Томашевская, которую она выбрала «подельницей», получила от Юдиной телеграмму с просьбой зайти в консерваторию.

«"Сейчас будем добывать деньги", – говорила Юдина, и мы шли искать завхоза. Задача заключалась в том, чтобы получить ордер на калоши. По ордеру калоши стоили пять рублей, а на рынке чуть не тысячу. Завхоз сопротивлялся как мог. "Профессор, – сердился он, – я тебе уже давал". Завхоз демонстративно удалялся, но Юдина уверенно шла за ним, а я плелась сзади. В конце концов ордер оказывался у нее в руках. Тут, нисколько не смутившись присутствием благодетеля, Мария Вениаминовна обращалась ко мне: "Зоечка, вот вам пять рублей на калоши, продайте на рынке, купите то-то и то-то, а затем отправьте Борису Леонидовичу телеграмму"».[540]

Чтение должно было состояться 7 февраля 1947 года. Тремя днями ранее Юдина отправила на утверждение Пастернаку список гостей. В него вошли искусствовед Михаил Алпатов, ее старый друг Николай Анциферов, историк-медиевист и знаток Рильке Александр Неусыхин, литературовед Лида Случевская, бывшая ученица Артоболевская с сестрой, а также Фаворский, дружба с которым – как сообщила она Пастернаку, – «стала даром от Флоренского <..> Хоть в тесноте, да не в обиде все поместятся в моем "роскошном – одноклеточном" палаццо, и все будут от души напоены чаем».[541] Пастернак незамедлительно ответил, добавив в список двух бывших сотрудников музея Скрябина и попросив начать ровно в 7 вечера: «Общество неслыханное, я не шутя польщен и потрясен».[542]

Писательница Лидия Чуковская приехала к Юдиной на машине вместе с Пастернаком и Ольгой Ивинской, с которой поэт только что познакомился и уже успел влюбиться. Ивинская, которую некоторые считают прототипом Лары из романа «Доктор Живаго», вспоминала, как машина ехала сквозь метель. Пастернак забыл адрес – а из-за пурги ничего не было видно, – и вдруг чудесным образом они увидели сияющий свет. Это был дом Юдиной![543] Прежде чем приступить к чтению, Пастернак объяснял собравшимся различные аспекты романа. Чуковская в записях отметила страстное декламирование Пастернака: «Читает горячо, как будто "жизнь висит на волоске", но из последних сил <..> Передо мной все время это горячее лицо и какой-то, может, кажущийся, но вполне ощутимый его поворот ко мне».[544] Друг Юдиной, биолог (и ветеринар ее кошек) Юлиан Селю был поражен «его способностью мгновенно, с первых слов фразы сделать каждого следующего героя совершенно знакомым».[545] После паузы Пастернак продолжил, прочитав с полдесятка стихотворений из «Живаго», в том числе «Гамлет», «Бабье лето», «Святую неделю» и «Рождественскую звезду». Юдина была совершенно очарована этим последним стихотворением: его поразительные рождественские образы и символические видения будущего придавали ему трансцендентный смысл. Она писала Пастернаку: «Если бы Вы ничего кроме "Рождества" ("Рождественской звезды") не написали в жизни, этого было бы достаточно для Вашего бессмертия на земле и на небе. Умоляю дать списать».[546] Через два дня она написала поэту благодарность:

«…Тень от исполинского роста Вашего заслонила собою не только всех нас, Ваших вчерашних слушателей (кроме Фаворского), но и все наши собственные мысли, работы и замыслы… Но дело не в нас, а в том, что вдруг особенно ясно стало – кто Вы и что Вы. Иной плод дозревает более, иной менее зримо. Духовная Ваша мощь вдруг словно сбросила с себя все второстепенные значимости, спокойно и беззлобно улыбаясь навстречу как бы задохнувшемуся изумлению и говоря: "Как же это вы меня раньше не узнали? Я же всегда была здесь…" И не только Ваш открытый поворот к христианству, и именно такому, к Христу, как к Любви и Милости – все вместе взятое. Это непрекращающееся высшее созерцание совершенства и непререкаемой истинности стиля, пропорций, деталей, классического соединения глубоко запечатанного за ясностью формы чувств <..> …совершенство в искусстве, овеянное и облаченное такой религиозной чистотой (Ваше христианство там, как вера младенца, чьих есть царство Божие), служить верой и правдой его создателю (в данном случае, т. е. Вам) всегда чем только может».[547]

Взгляды Пастернака на этические аспекты христианства были основаны, конечно, на Евангелии. Сам он определял свои взгляды как «несколько иные и более широкие по масштабу, чем квакерское или толстовское христианство».[548] Для Юдиной грандиозная единая концепция романа подтвердила его классическую традицию, «…как в моем любимом классицизме во всех искусствах – Моцарт, Глюк, архитектура Петербурга, нарочно обхожу литературные аналогии». Она восхищалась «…краткостью отточенных фраз, усугубляемой яркой выразительностью Вашего чтения, из каждой сияющая образность и стягивающая их в единый центр этический смысл соразмерной правильностью каждого слова, каждого словесного оборота, краткими и отточенными предложениями».[549] Потом они с Еленой Салтыковой бесконечно обсуждали героев романа: «А все эти персонажи теперь отныне наши друзья, кровные близкие, о них нельзя не думать, например, Лара все-таки и сама виновата, зачем ходила с негодяем в ресторан тайком».[550]

В письме от 9 февраля Пастернак поблагодарил Юдину за ее анализ и похвалу, и «особенное и громаднейшее (спасибо) за то, что так значительно Ваше письмо, что письмо Ваше – письмо большого человека, что Вы не поленились дать в нем себя, что Вы в него вложили столько собственной силы. Вы не представляете себе, как важно и серьезно то, что я этим хочу сказать. Переписываю и вкладываю "Рождественскую звезду". Я читал ее потный, хриплым и усталым голосом, это придавало "Звезде" дополнительный драматизм усталости, без которого она Вам понравится гораздо меньше, Вы увидите».[551] Рукописная копия стихотворения Пастернака стала одним из самых ценных вещей Юдиной, и она много раз копировала ее для друзей – ранний образец самиздата[552].

Всего две недели спустя она написала письмо, в котором ругает Пастернака за постоянное опоздание с переводами Шуберта. «Я писала Вам о сем до войны, у меня есть Ваш ответ – не категорический отказ, а ссылка на "Гамлета", МХАТ и добрые слова ко мне. Потом – война. Потом все это вообще как-то заглохло, – потом я решила Вас бояться, – Вы как-то очень осудили меня за "f" в