Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

как она исполняет его Восьмую сонату, идущую в программе между «Хаммерклавиром» Бетховена и Второй сонатой Шостаковича. В целом, как Юдина говорила Скржинской, «я здорова, если это можно сказать о человеке, который спит часов 5 и как бы сгорает в невероятном напряжении интереснейшего труда».[527] Поначалу Юдиной нравилось работать с Поповым и великолепными артистами театра Станиславского. Однако по мере того, как репетиции «Орестеи» продолжались, ее все больше разочаровывали постоянные срывы Поповым музыкальной стороны постановки. Вскоре их отношения переросли в вражду. Попов обвинил Юдину в том, что она написала на него жалобу в Театральную организацию. «Просто не верится, что автор – наш бывший товарищ и друг, замечательный художник – так еще недавно любимая всеми Мария Вениаминовна Юдина. <..> Да, бывают случаи в жизни, когда легче человека похоронить, чем расстаться с ним… Еще тяжелее видеть, когда этот человек, обуреваемый какой-то неистовостью, оплевывает все и вся, не только нас всех, но и себя. Однако по Вашему хаотичному письму трудно понять, чего Вы на самом деле от меня хотите!»[528] – возмущался Попов.

Своего рода примирение произошло, когда Юдина отозвала свои официальные жалобы, хотя ее тон звучал совершенно непримиримо: «Разочаровались во мне как в человеке? Но ведь и у меня есть разочарование в Вас, но ни то ни другое не важно(e) дело через или поверх сего; я же об этом пункте – о своем разочаровании человеческом – молчала, – писала она Попову. – Мы ведь встретились для работы и ни для чего иного!»[529]. По ее мнению, Попов пренебрег всеми предлагаемыми соображениями, не выказав никакого уважения ни к ней, ни к актерскому составу, ни даже к сценографу Фаворскому или либреттисту Кочеткову. Он использовал давление вместо морального авторитета, заставив часть команды экстренно устранять неудачи постановки. 21 февраля 1946 года «Орестея» была единственный раз исполнена в зале Дома ученых. Верный себе, Попов закрыл спектакль без обсуждения. Шесть месяцев спустя эта история закончилась неприятным эпизодом, когда постановщики потребовали от Юдиной немедленно вернуть концертный наряд, который ей предоставили для этого единственного выступления.

Благодаря обращению в Моссовет Елены Фабиановны Гнесиной в мае 1946 года Юдина получила собственную квартиру в новом двухэтажном доме по адресу Беговая улица, дом 1а, построенном немецкими военнопленными. Наконец-то ей было где заниматься и принимать друзей. Ее первый гость Бахтин пробыл у нее весь июнь. Он вернулся в Саранск прошлой осенью и обнаружил катастрофическую ситуацию: в городе не было ни жилья, ни еды, ни топлива. Он и его жена нашли пристанище в здании бывшей тюрьмы. Бахтин вернулся на свою прежнюю должность в педагогическом институте и теперь был готов защищать докторскую диссертацию по Рабле и теории «карнавализации». Во время пребывания у Юдиной в Москве он занимался продвижением диссертации. Уехав, он оставил ей разнообразные поручения, в том числе важную миссию – отыскать одобряющих его работу оппонентов. В августе Юдина отнесла его рукопись ленинградскому историку Евгению Тарле – своему бывшему соседу по Дворцовой набережной. Он, в свою очередь, передал ее известному филологу, академику Шишмареву, директору Института мировой литературы имени М. Горького, который организовал там защиту диссертации.

Однако время сыграло против Бахтина. Он подал свою диссертацию как раз в тот момент, когда ЦК принял постановление от 14 августа 1946 года, осуждающее идеологическую распущенность среди литераторов и ученых. Через две недели была опубликована пресловутая резолюция с критикой журналов «Звезда» и «Ленинград». Все это сигнализировало о резком ужесточении идеологического контроля.

Рассмотрение диссертации Бахтина, назначенное на 15 ноября 1946 года, стало резонансным процессом. Тема, основанная на его теории карнавализации и смене архетипических ролей, была для сталинских времен опасно подрывной, подразумевая перевернутый мир с декоронованием Короля Карнавала. Комиссия разделилась: три члена комиссии были полны энтузиазма, желая присвоить Бахтину степень доктора наук; трое других яростно критиковали диссертацию по идеологическим соображениям. После бесконечных проволочек и направления в Высшую аттестационную комиссию Бахтину в мае 1951 года наконец присвоили только кандидатскую степень.[530]

Незадолго до этого Юдина узнала от Пастернака, что в Вильнюсе живет профессор Лев Карсавин. После депортации из России в 1922 году Карсавин поселился в Париже, а в 1928 году занял должность приглашенного профессора в Каунасе, тогдашней столице Литвы. После оккупации Франции нацистами он вместе с семьей переехал в Вильнюс, где получил постоянную должность в университете. Через несколько месяцев страна стала советской республикой, затем была оккупирована немцами в июне 1941 года, а в 1944 году освобождена советскими войсками. По иронии судьбы Карсавин вновь стал гражданином СССР. Его уволили из университета, и теперь он работал директором Вильнюсского художественного музея.

В августе 1946 года Юдина спешно организовала концертный тур по Литве, сообщив Скржинской, когда-то состоявшей с Карсавиным в романтических отношениях, что разыщет его. Скржинская попросила ничего о ней не сообщать, кроме того что ее адрес не изменился – на случай, если он захочет написать. Юдина вспоминала, как на концерте в Вильнюсе Карсавин внимательно слушал ее исполнение из первого ряда. Они возобновили общение, обменивались новостями. Когда Карсавин в 1948 году приехал в Москву по делам Художественного музея, Юдина устроила праздник в своей квартире на Беговой улице, где его приветствовали друзья и поклонники, даря книги и поднимая тосты за его заслуги. Ближе к концу того же года в Вильнюсе арестовали его старшую дочь. Через шесть месяцев Карсавина посадили в тюрьму и отправили в трудовой лагерь в Коми, на северо-востоке европейской России. Здесь в июне 1952 года он мученически скончался от туберкулеза.

В конце августа Юдина добилась десяти дней отпуска в Доме отдыха и творчества Союза композиторов в Сортавала, на берегу Ладожского озера. «Там дышалось легко и радостно, – вспоминала она. – Композиторы, музыковеды и исполнители играли в своих палатах на дурных пианино и наслаждались великолепием северного пейзажа, шелестом сосен и серебристых тополей, и озером, бурным, как море в ненастную погоду».

В середине 1946 года Юдина вернулась к своему заветному проекту «Песни Шуберта», заброшенному во время войны. Она вновь организовала создание русских текстов для песен, не меняя при этом ни одной ноты музыки Шуберта. Юдина обратилась к десятку поэтов-переводчиков. В итоге в опубликованной антологии были использованы переводы только Маршака, Кочеткова, Пастернака и Заболоцкого.

Самуил Маршак был известен своими блестящими переводами Шекспира и Бернса, его переводы с немецкого оказались не менее хороши. Юдина и Маршак часто обменивались исполнением фортепианной музыки и чтением стихов. Она вспоминала голос Маршака: «…с тембром инструмента viola da gambа,