Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

class="p1">Друзья Юдиной в основном хвалили ее шубертовский песенный проект. Алпатов отмечал: «Нам очень понравились голоса (некоторые новые?), но особенно весь замысел, стиль, музыка, т. к. очень выпукло выступала Ваша рука».[561] Ирина Томашевская, жена пушкиниста Бориса Томашевского, напротив, считала, что Юдина жертвует сольной карьерой: «Можете на меня сердиться, как хотите, а я опять скажу: рояль, только рояль. Тут и ум Ваш, и воображение, и культура, и мировоззрение – все. А со своими посредственными певцами и певичками какие Вы чудеса ни творите – все будет не то. Борис Викторович слышал Вашего Шуберта и не в большом восторге. И в "Орестее" все говорили, что Вы – одна. Ей-Богу, Ваше стремление внедрить высокую музыкальную культуру – академизм какой-то, а Вы принадлежите искусству и не должны себя растрачивать. Вдохновенная игра Ваша – вот что нужно людям, вот что может противостоять профессиональной холодности, бескультурью и т. п.».[562]

Под «бескультурьем» Томашевская подразумевала антиформалистические кампании Жданова – идеологические нападки, затрагивающие все аспекты культуры. С 10 по 13 января 1948 года Жданов созвал конференцию, чтобы разоблачить пагубное влияние формализма в музыке. На повестке также была животрепещущая тема растраты средств Музфонда его директором Вано Мурадели и его заместителем Атовмяном. Это было лишь прелюдией к Постановлению ЦК от 10 февраля 1948 года «Об опере Мурадели "Великая дружба"», которое беспрецедентной атакой обрушилось на крупнейших композиторов страны – Шостаковича, Прокофьева, Хачатуряна, Мясковского, Шебалина и Гавриила Попова.

Хотя ярлык «формалист» применялся в основном к композиторам, он также распространялся и на исполнителей. Юдина была среди немногих профессоров консерватории, которых критиковали за то, что они не ходили на политические собрания и таким образом поощряли студентов игнорировать изучение марксизма. В начале марта Михаил Чулаки, представляющий Ленинградский союз композиторов, осудил Юдину в «…реваншистском стремлении протащить давно осужденные формалистические идеи», сосредоточив при этом свое нападение на Ленинградскую филармонию – рассадник формалистических тенденций.[563]

Когда было опубликовано Постановление от 10 февраля, Юдина находилась в Киеве, где 8 февраля исполнила с Зандерлингом «Императорский» концерт Бетховена. 11 февраля она дала сольный концерт, включающий произведения Моцарта и транскрипции Вагнера-Листа, желая показать, что Вагнер – это не «исключительно наследие нацистов-фашистов!». Ее заключительное произведение – траурный марш из «Сумерек богов» в переложении Бузони – должно было отражать мрачное настроение советской музыкальной общественности. По возвращении в Москву Юдина поспешила выразить поддержку Прокофьеву: «Дорогие Сергей Сергеевич и Мирра Александровна! Заехала выразить Вам свое величайшее уважение, свои верные чувства с опозданием, ибо была в Киеве. Вы знаете, что весь мир и все Ваши почитатели с Вами. Преданная Вам пожизненно, М. Юдина».[564] Она также поддержала Шостаковича. По случаю триумфального исполнения Евгением Мравинским Пятой симфонии Шостаковича во второй половине 1948 года она написала дирижеру: «…самые почтительные и преданные чувства, благодарность, восхищение, привязанность и гордость за ваше исполнение Пятой в сложившихся обстоятельствах».[565] Пятая симфония оставалась одним из немногих произведений композитора, которые все еще было разрешено исполнять, ее включили в программу концертов в Ленинграде 27 мая и 7 декабря того же года.

В день, когда Жданов созвал композиторов в январе 1948 года, до Москвы долетела шокирующая весть о гибели в Минске Соломона Михоэлса. Было ясно, что этот «фатальный несчастный случай» был подстроен, Михоэлс стал первой заметной жертвой антисемитской космополитической кампании. Через несколько дней после принятия постановления партии от 10 февраля первая жена Прокофьева Лина Кодина была арестована и приговорена к двадцати годам тюремного заключения; примерно полтора года спустя возлюбленная Пастернака Ольга Ивинская была заключена в тюрьму. Эти садистские действия, призванные навредить композитору и поэту, открыли шаткость их личного благополучия. Хотя Юдина и была категорически против развода, она закрывала глаза на частную жизнь этих гениев. Последний остался с семьей, открыто продолжая роман с Ивинской до самой своей смерти. Юдина, верная его жене Зинаиде и ее детям, продолжала регулярно посещать воскресные семейные обеды в Переделкине. Прокофьев ушел от своей первой жены Лины к Мире Мендельсон накануне Великой Отечественной войны. Юдина сумела сохранить дружеские отношения с обеими его женами.

14 февраля 1948 года Главрепертком составил список формалистского репертуара. Среди запрещенных произведений были Восьмая соната для фортепиано Прокофьева и Вторая соната для фортепиано Шостаковича – пьесы, которые регулярно появлялись в программах Юдиной. Но теперь, когда количество ее концертов резко сократилось, выступать с ними она уже все равно не могла. Тем не менее ей удалось поставить Второй концерт Прокофьева в программу концерта-марафона в Риге 22 ноября того же года. Дирижер Леонид Вигнер произвел на Юдину прекрасное впечатление, когда они впервые выступили вместе четыре месяца назад. Теперь они исполнили до-минорный концерт Моцарта и «Императорский» концерт Бетховена, затем концерт Прокофьева. На следующий день Юдина написала Вигнеру, поблагодарив его и оркестр за теплую поддержку: «Это тепло и признание меня как художника помогают мне перенести неожиданный и жестокий удар судьбы во вчерашнем неудачном моем концерте, незачем (долго и трудно) объяснять – почему это случилось, почему вдруг честный и уверенный труд с моей стороны увенчался не победой, а поражением».[566] Она извинялась, надеясь, что ей «посчастливится» снова поиграть с ним. Мы не знаем, что пошло не так – критик Валерий Зост в своей рецензии не ссылался на какие-либо неудачи, а скорее отметил высочайший артистический статус Юдиной. Для него гвоздем вечера стала интерпретация Юдиной «Императорского» концерта Бетховена, ее кристально чистые пассажи. Фактура Юдиной в Моцарте показалась ему несколько тяжеловесной, а форте порой излишне яростными. Зато ее тихая игра была исключительно качественной. Зост высоко оценил техническое мастерство Юдиной и «музыкально эрудированное» исполнение Второго концерта Прокофьева, несмотря на его «прискорбные признаки формализма».[567] Концерт передавали по всей стране; Юдина телеграфировала Прокофьеву напоминание послушать трансляцию.[568]

Восемнадцатью месяцами ранее Юдину осудили за то, что она сыграла в Харькове Вторую сонату Шостаковича, произведение «формалистически чрезмерно изысканное, лишенное глубины и содержания». В финале были лишь «проблески мелодии», а первые две части представляли собой «запутанную мешанину звуков, передающую пустоту и бедность изобретательности». Подобные формулировки напоминали пресловутую статью 1936 года «Сумбур вместо музыки». Критик распекал Юдину за то, что она тратит силы на музыку, представляющую «искусство ради искусства».[569]

Юдина присутствовала 19 апреля 1948 года на открытии Первого Всесоюзного съезда композиторов в Москве, чтобы поддержать своих ленинградских друзей-композиторов. Затем она стала свидетелем удручающего зрелища, когда композиторы публично каялись либо пытались переложить вину на кого-то другого. Юдина была расстроена смиренным