Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

руки, кои всегда работают, ноги, кои всегда болят, сердце, которое всегда стремится благодарить Бога, плечи, кои всегда несут многие тяжести, живот, который почти никогда не варит (простите!..) как бы следовало, горло, кое всегда требует крепкого сладкого чаю, – душа, которая всегда полна надежд, – но и нервы, кои все оплакивают…»[585] Неожиданно Бахтины прислали ей крупную сумму денег – она горячо благодарила их за «диккенсовские деньги – вашу кровь и бриллианты». Она рассказала, что ей пришлось потратить эти деньги на нуждающихся родственников и сама она не смогла отправиться в отпуск. Она предложила «Мих. Миху» и его жене Алене приехать в Москву: «Будем пить черный чай и говорить по-Невельски, по-Витебски, по-Петербургски, по-Ленинградски».[586] В конце концов в том же месяце, но немного позже, она посетила их в Саранске, куда приехала дать частный концерт для их друзей на местном радио.

Юдиной теперь пришлось справляться с новой проблемой: соседи по Беговой улице стали жаловаться на ее многочасовые репетиции. Временное решение было найдено, когда друзья Марии Вениаминовны, экономист и литературовед Борис Удинцев и его жена Екатерина, нашли для нее летнее жилье в кооперативе Соломенная Сторожка: дом № 28, участок 33 по Новому шоссе. Этот дачный поселок, культурный оазис в просторной лесистой местности на севере Москвы, в конце 1920-х годов был спроектирован Карлом Гиппиусом для Тимирязевской академии художеств. Весной следующего года Юдина поселилась на этой даче, напротив Удинцевых, а весной 1954 года переехала через дорогу, на дачу Артемьевых (№ 30), ставшую ее постоянным домом следующие десять лет. Квартира на Беговой улице осталась ее сводной сестре – геологу Вере. Юдина писала Владимиру Люблинскому о том, как ей повезло: «А я живу буквально в земном раю, Мяуия! Мансарда со срезанными окошками на лес и на плодовые сады кругом, вроде 2-х комнаток со всей необходимой мебелью; рояль едва, – но пролез. Кошки привыкли сразу, но ходят к Ирочке в гости. И значительно дешевле <..> Это случилось как-то вдруг, конечно, с помощью этих изумительных людей – Удинцевых».[587]

Художница Татьяна Глебова рассказала о живописном доме Юдиной:

«Она <..> поселилась на верхнем этаже дачного домика, с наружной лестницей в районе "Соломенная Сторожка". Летом в домике накалялась крыша, зимой был лютый холод <..>Глухой забор огораживает целый квартал, в середине дворец, с колоннами коринфского стиля, откуда льется электрический свет, освещая натуралистические скульптурные фигуры – это мастерская Вучетича, а невдалеке, на чердаке дачного домика, замечательная пианистка М. В. Юдина ломает стул, чтобы натопить помещение, которое посетили гости».[588]

Летом было прекрасно, несмотря на множество комаров, заклятых врагов Юдиной. Зимой нужно было рубить дрова для печи, приносить воду и убирать снег. Бельмо на глазу – мастерская Вучетича с бюстами Сталина и другими «марксистскими» статуями, сгруженными у забора, – Юдина грозила им кулаком! Компенсацией за эти неудобства был прекрасный свежий воздух и роскошь играть в любое время дня и ночи. По счастью, ближайшим соседям Юдиной Удинцевым нравилось слушать, как она занимается. Еще одна надежная соседка, Ольга Иванова, христианка-евангелистка, стала верной подругой и выручала ее по хозяйству.

Главным недостатком Соломенной Сторожки была удаленность от центра города. Доехать на общественном транспорте было сложно, Юдина тратила целое состояние на такси. Телефона не было, поэтому ей приходилось полагаться на секретаря Серафиму Александрову Бромберг, которая следила за ее расписанием и выступала промежуточным звеном между ней и студентами, организаторами концертов, друзьями. Бромберг, жена литературного критика, была человеком высокой культуры. Она проработала секретарем Юдиной с 1952 по 1968 год и стала ее добрым другом.

Пока Юдина гостила у Бахтиных в Саранске, над институтом Гнесиных собирались грозовые тучи. Вопросы образования и идеологический контроль отдали партийным функционерам Комитета по делам искусств. Новый директор института А. Аксенов пригрозил членам семьи Гнесиных увольнением. Юдину обвинили в том, что она не посещает политические лекции и открыто исповедует религию. Она связалась со своим другом, депутатом Верховного Совета Павлом Юдиным, с просьбой вступиться за нее перед председателем Комитета по делам искусств Николаем Беспаловым. В разгар бури она написала Елене Гнесиной: «…надеюсь в будущем году проводить положенные дисциплины и что меня не разлучат с любимыми мною студентами, занятиями и не выбросят из нашего не менее чем другими мною любимого Вашего института. – Я бы очень хотела не идти ни к Н. Н. Беспалову, ни в ЦК партии и тем более не беспокоить еще Вас напоминанием о себе».[589] Под предлогом сокращения бюджета Аксенов во время летних каникул 1951 года освободил от обязанностей семнадцать преподавателей и концертмейстеров. Среди уволенных оказались композитор Михаил Гнесин и его сестра Евгения, соосновательница музыкальной школы.

В 1946 году, сократив нагрузку в Московской консерватории вдвое, Юдина перевела большую часть преподавания в Институт Гнесиных. В 1950–1951 годах у нее остался единственный студент консерватории, который выпустился в конце года. Постановили, что профессор Юдина консерватории больше не нужна. Объективно ее уволили из-за нехватки студентов, но понятно, что в разгар кампании против космополитов виновато было само ее существование!

Ввиду таких неопределенных обстоятельств Юдина подумывала о давнем предложении стать профессором Казанской консерватории, где теперь преподавал ее бывший студент Владимир Апресов. Она сообщила Апресову, что могла бы взять пару хороших учеников-певцов, двух-трех пианистов-первокурсников и до трех хороших камерных ансамблей. Она также рекомендовала Локшина как преподавателя: «Мы последние годы много вместе музицируем, играем в 4 руки, я играю ему свои программы, и его критика для меня чрезвычайно авторитетна, а он показывает мне свои сочинения. Это, конечно, явление, не просто человек».[590] Она предложила сыграть новые прелюдии и фуги Шостаковича – это стало бы репетицией к более позднему выступлению в декабре того же года. После ее отважной публичной защиты 24-х прелюдий и фуг Шостаковича Юдина призналась Люблинскому, что, как ни печально, этот цикл ее немного разочаровал: «…в декабре буду играть Шостаковичевы фуги, кои при ближайшем изучении не так вдохновительны <..> Это суждение прошу держать в полной тайне!!!» «Чего эти произведения стоят в сравнении с котами?» – вопрошала она, восторгаясь котом Кисановым, хвост которого «достигает Останкино, который бегает вверх и вниз по моей шекспировской лестнице, стучится в мое окно и предпочитает Моцарта Баху! <..> Коты неописуемо прекрасны, фуги Шостаковича прекрасны в меньшей степени».[591]

Юдина впервые посетила Казань во второй половине октября. Она остановилась в семье Апресова, провела семинары, исполнила сольный концерт Бетховена, встретилась с директором консерватории Назибом Жигановым. Договорились, что она будет