Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

обуви. Большую часть зарплаты она отдавала семье – брат Борис всегда пользовался ее помощью. Юдина защищала его, называя «хронически невезучим». Он не имел никакой профессии из-за проблем с психическим здоровьем; упорно писал сценарии, которые никому не были нужны. Его жена работала швеей за копейки. Проблемы Бориса усугублялись тем, что в 1952 году его исключили из партии, хотя и восстановили год спустя.

Еще утомительнее было для Юдиной общение со свекровью Еленой Салтыковой, здоровье которой стремительно ухудшалось. Юдина писала Скржинской: «Ел. Ник. совсем выходит из строя и – помимо болезней – полоса диких и вздорных причуд – дорогостоящих».[614] Жизнь стала легче, когда пришла весна и наступила более теплая погода. Она сообщила Залесскому: «…за пальто я 2/3 выплатила, да и дрова уже не требуются, и вода пошла – стало быть, начну возвращать НАКОНЕЦ».[615] Юдина была благодарна ему за постоянную дружбу: «Суть не только в Вашей систематической помощи в моих хронических бедах – суть еще в глубоком общном понимании многого в жизни».[616]

Еще одним источником поддержки был ее друг Люблинский (теперь уже не «Мяуйя», а «ВЭЭС», по инициалам от Владимира Сергеевича). В июле она написала ему письмо с благодарностью за денежную ссуду, полученную в острый момент. Совершенно внезапно ей предложили концертный тур по Польше:

«2. VII я была вызвана отделом Внешних сношений Министерства культуры и срочно, молниеносно собрана за рубеж, и все так же "залпом", дико, внезапно – как началось, – 17-го окончилось – временно, как изрекли <..> Вызванный из Л-града Вайман уж вовсе всуе – уехал обратно <..> Представляете себе – в 40 градусов жары (были зловещие комары!!) с утра и до ночи лихорадочно повторять мазурки, ноктюрны, прелюдии и пр.? И все прочее – в лошадиных дозах. Отрываясь лишь для "суеты сует" – фото, репортеров и туалетов. – Вот они-то и поглотили все деньги <..> Сейчас Ольга Макаровна отнесла в ломбард туфли – новые и "Баховские". А платье – немыслимо, ибо оно повторяет "военное" – на белой подкладке, на коей от ломбардного нафталина остаются желтые пятна».[617]

Когда тем летом Салтыкова вновь заболела, Юдина решила продать пианино, чтобы оплатить медицинские расходы. «Моя сиятельная княгиня выписана из б-цы в разгар моего quаsi-отъезда». Елена Николаевна прожила у Серафимы Бромберг несколько дней, а потом переехала в дом Юдиной. «Сторожка обратилась в клинику на дому. На днях (пройдет) 2 недели – и я ее экспортирую снова в Сытинский, ибо приискана, кажется, вполне приличная особа – для ухода. Ее нельзя не жалеть, не видит – почти, не ходит – почти. Аппетит и все прочее – нормально, что касается биологии».[618] Самое досадное, что другие родственники Салтыковой пропали, оставив Юдину рабыней прихотей Елены Николаевны. «Но мое северное лето – карикатура южных зим», – перефразируя Пушкина, сообщала она Люблинскому.

Юдина написала Анне Ругевич с просьбой привлечь друзей и родственников Салтыковой на помощь с уходом: «Я одна – а их целая семья и они – кровные родственники <..> Я пожизненно буду нести, как и несла все время – матерьяльную дотацию <..>, но одновременно всегда к ней бежать, нестись, все устраивать и пр. и пр. я уже не могу <..> Если у меня из-за нее "сорвется" Польша – моей концертной деятельности конец».[619] Через несколько дней Юдина решила отстраниться от ухода за Салтыковой, продолжая при этом давать 700–800 рублей в месяц: «Пусть другие люди организуют на эти средства человекообразную жизнь ее, если смогут. Права ли я? Думаю, что – да, с ней сладу нет, иначе погибну целиком и полностью как художник… Им обязана быть – ради многих и Памяти своих родителей».[620]

Предстоящая поездка в Польшу вдохновила Юдину вернуться к прелюдиям Шопена. «Они неисчерпаемы <..> Как разумно также было уйти от спец. преподавания на ансамбль – литература для моих (клавирных) программ по-детски свежа для меня».[621] Юдина прибыла на «родину Фредерика» 7 сентября. Ее «сказочное путешествие» началось в Катовице с «Императорского» концерта Бетховена c чешским дирижером Вацлавом Сметачеком. Гастроли продолжились в Варшаве, Белостоке и Лодзи, где она сыграла тот же концерт с Витольдом Кшеменьским. Ее последние выступления прошли в Люблине 24 и 26 сентября, где она исполнила ре-минорный концерт Моцарта с Ольгердом Страшиньским. В Варшаве она сыграла с Михаилом Вайманом скрипичные сонаты Бетховена и Брамса, исполнила произведения своих соотечественников – Шостаковича и Прокофьева, а также сыграла Баха и Шуберта в сольном концерте. Юдина познакомилась с самыми интересными композиторами Польши, среди которых Гражина Бацевич и Казимеж Сероцкий, которые вместе с Тадеушем Бэрдом основали фестиваль современной музыки «Варшавская осень» в 1956 году. Она подружилась с Витольдом Лютославским – «Это весьма рафинированный джентльмен и ихний "ведущий" композитор».[622] Он подарил ей свои «Вариации на тему Паганини» для двух фортепиано.

Юдина вернулась в Москву с чемоданами, набитыми нотами сочинений польских композиторов, которых она желала популяризировать. Шопен прежде не был главным в ее репертуаре, хотя во время войны она часто ставила в эфир его наиболее известные произведения в знак солидарности с польским народом. Теперь она регулярно включала в программу полный цикл прелюдий Шопена с другими произведениями польских композиторов, такими как «Вариации» Шимановского, соч. 3, вариации на тему Паганини для двух фортепиано Лютославского или «Сюиту прелюдий» Казимира Сероцкого для фортепиано. Виктор Мержанов был на таком концерте 26 мая 1955 года в Большом зале Московской консерватории: «Еще раз хочу Вас поблагодарить за удовольствие, которое я получил, слушая Вас [26 мая] в БЗК. Прелюдии Шопена запомнились надолго <..> Было редкостное единство всего цикла. Много говорила каждая прелюдия. Лютославский произвел странное впечатление (я говорю о сочинении) – на основе этюда Листа уж очень искусственные гармонические нагромождения. Звучало, впрочем, довольно эффектно».[623]

По мнению Юдиной, прелюдии Шопена по-прежнему понимали неверно; они несли в себе откровение, философский смысл – «Смерть и Воскресение». Когда-то она написала в нотах своего студента замечания для раскрытия символического образа каждой из двадцати четырех прелюдий. Вместо повествования она иногда допускала конкретные образы. Так, Вторая прелюдия ля минор, – это «Пустая часовня – оцепенение духа», Третья прелюдия соль мажор – «Бурлящий ручей. Птицы в полете на фоне вечернего неба». А номер семнадцать в ля-бемоль мажоре представлял собой не что иное, как Парижский собор Нотр-Дам.

Благодаря прекрасно тренированной памяти Юдина помнила и могла сыграть огромное количество произведений. Только за шесть месяцев, с декабря 1954