Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

«Нет, дорогая Мария Вениаминовна! Утерянное не вернуть. Но вот должно ли оно опустошать душу, убивать надежду познания и любви, радость жизни, наслаждение творчеством, природой, чистотой мысли, должно ли? Нет, трижды нет. Вы – большой человек. Человек, очень нужный людям <..> А есть ли у Вас право лишать любящих Вашу игру того, что помогает им жить, что многим дороже хлеба?..»[634] Религия утоляла печаль Юдиной. Она заказала в память Салтыковой сорокоуст и панихиду в монастыре в Вильнюсе и организовала мемориальный музыкально-поэтический концерт в музее Скрябина.

В основном Юдину утешал Пастернак: «…после посещения Вашего дома была преисполнена и насыщена счастьем, светящейся легкостью, весельем», – признавалась она. «Совсем иным видишь Божий мир в созданьях гениального поэта. Вы именно точно протерли стекла наших бескрылых восприятий; но не только Ваши стихи – Вы сами – своим искрящимся, сверкающим мажором бесконечно заразительны духовно, ибо сказано: "Непрестанно радуйтесь"».[635] Пастернак, вероятно, не очень радовался, когда Юдина провозглашала его «гениальным поэтом», но он никогда не сомневался в ее искренности. В его доме в Переделкине Юдина познакомилась с величественной Анной Ахматовой и молодым поэтом Евгением Евтушенко. Последний вспоминал: «Она его обожала. Она на него смотрела, как на сошедшего с иконы <..> Сквозь ее взгляд на Бориса Леонидовича я увидел, какими тогда были гимназистки, а потом курсистки. Над ними немного посмеивались».[636] У нее сложились трогательные отношения с младшим сыном Пастернака Леней, который хотел заниматься музыкой, но чувствовал себя неуверенно в тени своего сводного брата-пианиста Стасика Нейгауза. Она давала Лене уроки игры на фортепиано, желая, чтобы он научился получать удовольствие от музыки, не занимаясь ею профессионально.

В начале 1954 года Пастернак вручил Юдиной перевод I и II частей «Фауста» Гете с красивой дарственной надписью. «Оторваться нельзя, – написала она. – Но я его боюсь. Видно, мои духовные силы слабы – я не могу долго читать о воплощенной нечистой силе, которая так умно, так остроумно и порою гениально разглагольствует… Это долго объяснять; мне все хочется сказать "с нами сила крестная", сгинь, пропади… Как Вы смогли это выдержать? М. б., для меня слово – абсолютная реальность…»[637] Через три дня Пастернак ответил: «…никому, кроме Вас, не удалось так метко и исчерпывающе назвать и понять коренной изъян Фауста, причину, отяжеляющую все взлеты этого произведения, разгадку главного препятствия, всегда стоявшую передо мной при переводе и сущность которого все время оставалась тайною и скрытою от меня, между тем как Вы так легко и проницательно ее определили. Меня именно убивали эти немыслимые, необъяснимые, непозволительные примеры внезапного повисания крыльев после так счастливо взятых высот, страницы грязи и пошлости вслед за картинами и трагедиями чистоты и нежности, проявления праздной учености, по-барски надменной и такой далеко не высокой <..> Вы молодчина, я восхищен глубиной Вашей прозорливости и не мог не высказать Вам восторга по этому поводу».[638]

К лету 1956 года Пастернак завершил вторую часть «Доктора Живаго» и разослал роман в различные литературные журналы, не надеясь, что произведение пройдет цензуру. Он сделал копии для друзей и позаботился о том, чтобы у Юдиной оказался машинописный текст: «…если у Вас есть желание и время прочесть его, попросите Нину Дорлиак или Журавлева, чтобы они достали полный текст до его препровождения. <..> Сговоритесь с ними – как это устроить».[639]

3 сентября Юдина написала Пастернаку о своем впечатлении:

«В юности помню такое же потрясение от "Валькирии", в отрочестве – от "Парсифаля", потом от симфоний Шостаковича, от "Песни о земле" Малера <..> Как Вы могли охватить такой масштаб? Как Вы могли выдержать, вынести такой накал скорби? Мне кажется, это перевешивает подвиг Данте <..> никто с того берега и не возвращался, – а Вы, наш Пастернак, наш современник, документировали такое, от чего волосы встают дыбом, – на этом, нашем берегу…»[640]

Юдина сравнила роман с «Илиадой» или «Одиссеей». Она также высказала свои сомнения: почему Лара французского происхождения, без капли русской крови? Лично Юдиной этот центральный женский персонаж не понравился; также ее озадачил загадочный брат Живаго, Евграф. Однако общий эффект был ошеломительным: «Никогда, как сейчас, – я не сознавала столь ясно, как мало я стою». Она умоляла о копии рукописи для неназванного человека, очевидно, для Бахтина. «Если бы я Вам написала о невероятной Вашей полифонии в этой книге – я бы воспользовалась его (Бахтина) термином…»[641]

Пастернак был косвенно причастен к возвращению Юдиной в лоно православной церкви, познакомив ее с сестрами Екатериной и Марией Крашенинниковыми, которые были глубоко вовлечены в церковную жизнь. Екатерина вспоминала: «Приехали… Садимся за стол, не очень уверенно пропев величание одному из святых. Сияем все. Я сообщаю М. В. сведения о ней, полученные когда-то от знакомой: католичка, спит в гробу…»[642] Юдина очень развеселилась: «Слышала, что католичка, но "спит в гробу" – это для меня что-то новое». Потом серьезно говорит, что не причащалась, так как не признает патриарха Сергия главой Русской Православной Церкви. «Как же так? – возражала Екатерина. – Патриарх Сергий давно умер, а его преемник Патриарх Алексий не нарушил ни одного церковного канона, хотя и продолжает политику Сергия». Глаза Юдиной гневно сверкнули: «В Церкви много лжесвященников».[643]

Сестры привели примеры священнослужителей, переживших тюремное заключение и репрессии, уведших свою паству «в катакомбы», а потом признавших, что Патриарх Сергий поступил верно, спасая Русскую Православную Церковь. Они твердо призвали Юдину быть истинной христианкой, исповедоваться и причащаться. После долгих обсуждений Юдина приняла возможность спасения в нынешней церкви. Она согласилась поговорить с отцом Николаем Голубцовым, духовником сестер Крашенинниковых, и побывала у него на службе в Покровском храме Донского монастыря. Голубцов стал не только ее духовником, но и верным другом до самой его смерти в 1963 году.

Жизнь Юдиной теперь сосредоточилась вокруг преподавания. У нее появились замечательные молодые ассистенты, выпускники Московской консерватории в начале своей профессиональной карьеры – скрипачи Ростислав Дубинский и Мария Гроссман, виолончелист Лев Евграфов, пианист Юрий Понизовкин. Льву Маркизу, студенту первого курса по классу скрипки у Юрия Янкелевича, было предложено заменить заболевшего студента при исполнении Квинтета Шостаковича под руководством Дубинского с виолончелистом Валентином Берлинским (оба – участники будущего квартета имени Бородина). Первая репетиция прошла в классе камерной музыки Юдиной. Она сразу покорила Маркиза. Камерная музыка стала его страстью – к огорчению Янкелевича. Вскоре Лев стал работать одним из ассистентов Юдиной.

Маркиз описал атмосферу в классе: «Юдина сидела возле фортепиано в кресле и