Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

В то время Юдина была тесно связана с другим композитором – Валентином Богдановым-Березовским. Она включила его умело построенные фортепианные прелюдии (каждая посвящена разным людям) в программы ее сольных концертов ленинградских композиторов в Москве. Организовать выступление в самом Ленинграде оказалось проблематично. Отношения между Юдиной и Ленинградской филармонией колебались между благосклонностью и пренебрежением. С нынешним директором она не ладила. «И такой вот зазнавшийся неврастеник не пускает меня в Ленинград… Хорошо, что есть юмор…»[661] Последний раз она выступала с Ленинградской филармонией осенью 1956 года в «Хоровой фантазии» Бетховена под управлением Зандерлинга. Совсем недавно она исполнила квинтет Танеева в Малом зале филармонии с бетховенцами. То, что ей не предложили сольный концерт, было унизительно. Что касается Танеева, то «…(он) для меня "развенчанный"», – писала она Исайю Браудо. «…это – как для Вас Ave Maria с бедной, ни в чем не повинной I прелюдией из W(ohltemperiertes) K(lavier)…»[662] Юдина подумывала серьезно заняться игрой на органе – и предложила выступить в качестве ассистентки Браудо на органных концертах. Взамен она приносила ему органные произведения Оливье Мессиана – еще неизвестного в России композитора.

Поддерживая Юдину, Богданов-Березовский вступил в тщетную борьбу с администрацией филармонии. Юдина посоветовала ему: «Умойте руки <..> Лучше организовать два моих концерта в других залах, либо в Капелле, либо в консерватории».[663] Однако у консерватории не было бюджета на внешние концерты, а Капелла зависела от филармонии. Зная любовь и доброе отношение к ней ленинградской публики, Юдина предложила в благих целях продавать билеты на концерты, где программы с Бетховеном и Шубертом были бы объединены с современными композиторами: Богдановым-Березовским, Хиндемитом, Бергом, Шостаковичем, Волконским и/или Сероцким.

Во время зимних студенческих каникул 1958 года Юдина, предполагая заработать немного денег, организовала гастроли по Сибири. В Новосибирске она дала сольный концерт и два концерта с оркестром, исполнив Концерты ре минор Моцарта и «Императорский» Бетховена под управлением ее двоюродного брата Гавриила Юдина; о его музыкальных данных она отзывалась пренебрежительно. Из Новосибирска она вылетела в Томск, где ее самолет совершил аварийную посадку, к счастью, без травм и человеческих жертв. Она описала Люблинскому опасности провинциальных гастролей:

«Спрашивать меня о впечатлениях о Сибири незачем; ведь это, увы, не экспедиция по тайге, грандиозным рекам, где все – подлинное и могучее; это тягостное, необходимое для денег "культуртрегерство" в провинции, где нет ни одного авторитета, где посредственные оркестрики, жадная до всего, хоть и милая, но отсталая аудитория, раздавленная хоть и покорно не покидающая зала, масштабами моих программ, ибо зарабатываю я деньги по-честному. Новосибирск – "показательный" город нашей эпохи, с контрастом истинной благоустроенности и ужасающих кварталов типа "гетто", живой с пульсом 140, t – 39 <..> Томск – былые "сибирские Афины" – грязнейшее "гоголевское захолустье", теряющий старое и не приобретающий нового, ибо находится в стороне от трассы – "Москва – Пекин". Вот и все. Зачем ставить точки над "и", что я играю не в Вене и Праге и даже не в Ленинграде!»[664]

Чтение было для нее способом сохранить ясность ума во время этих гастролей: «Как могли Вы за 15 лет дружбы не сказать мне, что эта трилогия – самая интересная светская книга?!» – упрекнула Юдина Люблинского. «Я (из Томска) спешила домой, где меня ждали безмерное благородство Атоса, очарование Рауля, ужасы миледи, обжорство – столь близкое мне! – Портоса, рафинированность Арамиса и вечная правота д'Артаньяна… Я упивалась, плакала и хохотала ночи напролет!!» Она задала Люблинскому, эксперту по французской литературе, вопрос о верности текста: «…Ришелье, странное пренебрежение к Кромвелю, преступная роскошь французского двора <..> при развенчании иерархии католичества, и реформации изрядно достается, а отсюда уже недалеко и до "моих" Корелли и Баха…»[665]

До Дюма Юдина погрузилась в британскую литературу – Чарльз Диккенс, Вальтер Скотт, Уилки Коллинз, исторические пьесы Шекспира. «Ведь, м. б., в старости потеряю зрение! Это было бы органическим возмездием за Ел(ену) Ник(олаевну). Потому читаю сейчас». Она пробовала читать Джойса – «не мое!» – а в 1959 году с некоторым недоумением читала «Доктора Фаустуса» Томаса Манна. «Я полгода ходила под впечатлением от этой книги, хотя, конечно, в музыкальной своей части она мне не по зубам. Еще там, где речь идет о Бетховене, я как-то сводила концы с концами, но ведь я даже не слышала Шенберга.»[666] Юдина считала, что Манн был хуже ворчуна Хемингуэя и что его следовало привлечь к суду за то, как он обошелся с медицинской темой в середине, и за ассоциации с Шенбергом в конце книги.

Юдина также была в курсе отечественных новинок и выступила в защиту скандального романа Владимира Дудинцева «Не хлебом единым», когда его беспощадно раскритиковали в Союзе писателей. В частной беседе она назвала его не столь плохим в литературном смысле, но отметила, что Дудинцев упускает суть в различных вопросах. Позже она познакомилась с ним, поскольку они ходили в одну и ту же церковь. Дудинцев подписал ей новое издание романа, упомянув их общую преданность церкви, «где на полу есть ямки и от моих колен».[667]

Все отечественные литературные события меркли по сравнению с колоссальным скандалом, разгоревшимся вокруг «Доктора Живаго» Пастернака. Описания в романе жесточайших и противоречивых событий революции и гражданской войны были расценены как преднамеренное осквернение революции 1917 года. Потеряв надежду на публикацию на родине, Пастернак разрешил вывезти «Доктора Живаго» в Италию, где в ноябре 1957 года его в итальянском переводе опубликовал издатель Джанджакомо Фельтринелли. Вскоре последовали издания на английском, французском и немецком языках. Своеволие Пастернака уже давно раздражало власти, но предел бешенства наступил, когда в октябре 1958 года писателя наградили Нобелевской премией по литературе. Пастернака беспощадно травила советская пресса, его исключили из Союза писателей и угрожали лишением гражданства; ему ничего не оставалось, как отказаться от премии.

Хотя Юдина в своих письмах не могла прямо упоминать Пастернака по имени, она посетила поэта в это тяжкое время. 10 февраля она присутствовала на его дне рождения; из страха на праздник не явились многие приглашенные. Генрих Нейгауз пришел с Верой Прохоровой, которая вспоминала, что многие приглашенные актеры звонили Нейгаузу и просили передать Пастернаку свои извинения. «Первая жена композитора Прокофьева позвонила и прямо сказала: "Я не могу рисковать жизнью своих сыновей". Из-за страха за них она тогда и отказалась приехать на день рождения Пастернака. Но ее никто за это не осуждал».