Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

могилы и спонтанно начали читать стихи Пастернака, каждый как мог, какие хотел и какие помнил». Особое впечатление на Юдину произвело чтение стихотворения «Август», в котором Пастернак рассказывает сон о собственных похоронах на этом самом кладбище. «Это Народ похоронил великого Поэта – и не только Народ – вся Природа, жаворонки и птицы пели самым невероятным образом!»[699]

Юдина была убита смертью Пастернака, а к потере класса камерной музыки в Институте Гнесиных отнеслась философски. Смешно, что ее отправили на пенсию в шестьдесят лет, учитывая, что исполняющей обязанности художественного руководителя Елене Гнесиной шел восемьдесят шестой год, а другим профессорам было хорошо за семьдесят! На самом деле идеологическая борьба шла во всех учебных заведениях, о чем свидетельствует архивный стенографический отчет худсовета института. Против Юдиной выступили заведующий факультетом военной подготовки полковник Немыря, заведующая факультетом марксизма-ленинизма Анна Мельникова и преподаватель теории музыки Павел Козлов. Последний заявил, что сокрушительный авторитет Юдиной «подрывал верную линию работы с молодежью». Хуже того, «…ее пропаганда композиторов явно антисоветской направленности, таких как Жоливе и Стравинский, совершенно неуместна в музыкально-педагогическом институте».

Среди защитников Юдиной был Адольф Готлиб, профессор камерной музыки, который обращал внимание на неизменно высокий уровень класса Юдиной. Он спрашивал: «Почему товарищ Козлов считает, что Стравинский принадлежит к антисоветской группе?» Ответ Козлова, что Стравинский – «известный реакционер», был смехотворен даже для того времени. Готлиб настаивал: «Но вы говорите антисоветский?» Козлов парировал: «Вы же согласны, что Стравинский – наш заклятый враг!» Готлиб твердо стоял на своем: «Я не согласен, что не следует знакомиться с произведениями Стравинского. <..> Я не вижу в концерте ничего идеологически вредного для студенчества». Спор вызвал и вопрос о религиозных убеждениях Юдиной. Почему ей разрешено преподавать музыку по священным текстам? При этом марксистка Мельникова считала, что советскому человеку допустимо быть религиозным. Но полковник Немыря думал иначе: «Советский человек не может быть религиозным. Советская идеология не позволяет, это несовместимо с коммунистической моралью». Когда студентов Юдиной вызвали для дачи показаний против нее, они заверили чиновников, что никогда не обсуждали религиозные темы. Тем не менее верх одержал Козлов с формулировкой: «…кандидатура М. В. Юдиной как воспитателя молодых советских музыкантов абсолютно неподходяща».[700]

Юдину официально уволили 1 июля 1960 года. Директор Института Гнесиных Юрий Мурманцев был бессилен этому помешать. Ее увольнение было организовано Министерством культуры, которое защищало советскую молодежь «от тлетворного влияния». Одно дело, когда Стравинского и Веберна перед советской публикой исполняют иностранные артисты, такие как Гульд и Бернстайн, и совсем другое – собственные музыканты.

Незадолго до этого другу Юдиной, эстонскому дирижеру Роману Матсову, в последнюю минуту запретили исполнять «Симфонию псалмов» Стравинского в Таллинне. Он был в ярости: «150 человек хора пришли на концерт одетые, и им объявили цинично об отмене».[701] Были отменены еще две программы – «Торжественная месса» Бетховена из-за ее религиозного содержания и его концерт с Юдиной, запланированный на 21 мая, на котором должна была состояться советская премьера «Пробуждения птиц» Мессиана, «модернистского декадента». Парадоксальным образом в течение двенадцати месяцев после этого велись официальные переговоры о приезде Стравинского в Россию. В таких резких скачках культурной политики не было никакой последовательной логики, как не было ее и в запрете «Доктора Живаго» четырьмя годами раньше, в отличие от санкционированной публикации «Одного дня из жизни Ивана Денисовича» Солженицына.

Юдина писала Люблинскому: «Я отнюдь не унываю, работы разной много, полагаю, она останется; безмерно возмущены студенты и все вокруг; я прошу всех успокоиться, "нагрузки" были самоубийственные, значит, все – к лучшему!»[702] Григорию Когану она сообщила: «Если эти архаровцы не будут мешать мне работать вне их стен – то я в "сплошной выгоде!" А именно: наличие времени, отсутствие тяжелых впечатл., прекращение безумных трат на машины – поездки к "месту работы", главное, сохранение для лучшей участи интеллектуальных и душевных сил…»[703]

10

1960–1970

Последние десять лет

Прекрасное – это не эстетическая категория. Красота – это категория метафизическая, духовная. Это высшее состояние бытия, это высшее достижение существования.

о. Всеволод Шпиллер[704]

Все прекрасно в личности, когда она обращена к Богу.

о. Павел Флоренский[705]

В последнее десятилетие жизни Юдиной сбылась ее заветная мечта: Стравинский приехал в Россию, и она сыграла для него. Но эти десять лет принесли Марии Вениаминовне и неприятности: нападки, официальное осуждение и болезни. Ей вновь запретили появляться на сцене. Свободное время Юдина использовала, чтобы размышлять и писать о своей необыкновенной жизни.

«Модернистская» кампания Юдиной началась с нескольких исполнений Стравинского и других современных композиторов. 2 октября 1960 года в Малом зале Московской консерватории она впервые исполнила Вторую сонату Кшенека и Сонату Стравинского 1924 года, а также Четвертую сонату Прокофьева и Вторую сонату Шостаковича. Концерт она начала с итальянских «галантных» сонат Парадизи и Галуппи. Через несколько дней Мария Вениаминовна повторила программу в ленинградском Доме композиторов: избранные прелюдии Богданова-Березовского и Третья соната Хиндемита заменили Прокофьева и итальянцев. Богданов-Березовский был в восторге: «Эти два исполнения запечатлелись в моей памяти во всех подробностях, и я ношу их в своем сознании с любовью».[706] Молодой ленинградский композитор Борис Тищенко обнаружил «параллели» с Гленном Гульдом, который заново познакомил ленинградцев с Кшенеком. «А еще позже Мария Вениаминовна сыграла Вариации Веберна. Но это уже не параллель, а скорее перпендикуляр: то, что у Гульда было прозрачным и хрустальным, у Юдиной стало активным и протестующим <..> Игра Юдиной была категоричной, убежденной, проникающей, единственно возможной».[707] Под ее влиянием Тищенко написал свою Вторую сонату для фортепиано. И хотя он посвятил ее Юдиной, она ее никогда не играла.

Сувчинский писал из Парижа о последних новостях: он посетил концерты Ленинградской филармонии, приехавшей на гастроли. По его мнению, программы (Рахманинов и Кабалевский) были ужасны, а Евгений Мравинский недостоин этого оркестра. «Он буквально расколотил, растерзал, прогрохотал несчастную (Пятую) симфонию Чайковского!»[708] Сувчинский с негодованием прочел интервью Шостаковича в «Правде» от 8 сентября, в котором тот заявлял, что Стравинский зашел в тупик: «Сказать, что Стравинский в тупике – это все равно что сказать, что Пушкин писал стихи по-чухонски!»[709] Стравинский находился в Южной Америке, дирижируя собственной музыкой; а в Европе Булеза пригласили в Байройт дирижировать вагнеровский цикл «Кольцо нибелунга». Такой дирижерский успех Булеза мог отвлечь его от сочинительства. Мешали и другие события: «Он подписал манифест о военном неповиновении