Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

есть только у человека ее калибра»[733], – отмечала пианистка и писательница Сьюзен Брэдшоу. Интерпретация Юдиной финала серенады абсолютно убедительна в плавном аллегретто, тогда как чрезвычайно медленный темп второй части сонаты предполагал скорее шестнадцатую, а не четверть метра.

В июле 1961 года Юдина посетила постановку «Жар-птицы» Лондонского Королевского балета в Москве и влюбилась в это произведение. «Жар-птица» стала второй частью (после «Петрушки») из триптиха балетов Стравинского в МАЛЕГОТе, а третьей по подсказке Юдиной был выбран «Орфей» (1948) – его первое советское исполнение! Выставку о жизни Стравинского планировали приурочить к визиту композитора в конце мая 1962 года. Юдина согласилась стать ее куратором, так как была напрямую связана с композитором и имела доступ к уникальным материалам. Еще в августе 1961 года Сувчинский прислал ей «Диалоги» Стравинского и Роберта Крафта, которые она с нетерпением прочла. Она предложила ленинградскому журналу «Советская музыка» перевести и опубликовать их, но предупредила «редакторшу»: «Я не дам Вам ничего, если Вы будете ругать Веберна, Крафта, додекафонную систему…»[734]

Лето 1961 года Юдина посвятила семье. Ее сестра Анна приехала погостить, спасаясь от гнетущей городской жары. Совместное пребывание нервировало обеих: «…она больна, слаба, капризна, упряма, в общем, несчастна, а "подход" к ней весьма труден…»[735] Анна же питала отвращение к беспорядочному образу жизни Марии. Ее комната «переполнена бездной нот из Парижа и США», у нее не было приличной одежды – даже белья. Анна не понимала «долги и машины, вечные заботы и "секретарей"» Марии, а Марию очень огорчала нелюбовь Анны к ее кошке. Юдина восклицала: «…она брезгует присутствием заслуженной 15-летней Неллички, которую я выгнать под конец ее достойной кошачьей жизни – не могу…»[736] Нелли родила более ста котят, с гордостью сообщила Юдина, и делила с ней рабочий стол, еду и постель.

31 июля пришло известие о внезапной смерти ее старшей сестры Флоры в результате несчастного случая в Богородицке, небольшом шахтерском городке недалеко от Тулы, где она работала врачом. Для Юдиной похороны Флоры были такими же трагичными, как и похороны Пастернака: «Толпы народа молились всенародно, ни на кого не озираясь, – ею вылеченные, наряду с этим – несли (гроб) на руках два километра шахтеры и врачи и – речи на кладбище, все, все от сердца…»[737] Через месяц Юдина хоронила своего бывшего одноклассника, легендарного пианиста Владимира Софроницкого, еще недавно находившегося в полуопале. Она горько оплакивала «громадного вдохновенного художника, не изменившего себе». На его похоронах она сыграла аранжировку Салтыкова «Лакримоза» Моцарта.

В конце августа Юдиной написал Сувчинский, предлагая ей отправиться в Хельсинки, поскольку Стравинский будет там с 10 по 14 сентября: «Я написал об этом И. Ф., и он мне ответил, что был бы ужасно рад встретиться с Вами».[738] Юдина поделилась с дирижером Игорем Блажковым своим удивлением – письмо Сувчинского было «безумным по наивности».[739] Она взяла взаймы деньги, чтобы послать телеграмму Стравинскому в Хельсинки. Однако телеграмма вернулась обратно – композитор уже уехал! Она вновь взяла деньги в долг, чтобы телеграфировать в Париж. Она упрекнула Сувчинского в бестактности: «Простите за эти слова, но это было <..> "соль на раны"…"Близок локоть, да не укусишь", дорогой Петр Петрович!! Неужели Вы поистине думали, что – в Хельсинки – "сел и поехал??!!"»[740] Сувчинский предполагал (ошибочно), что Шостакович с легкостью поможет Юдиной получить разрешение на поездку. «Вы, конечно, должны понимать, что поездка в Москву – ставит перед И. Ф. очень много всяческих вопросов, и только Вы, и Вы одна, могли бы, при личном свидании, помогать ему во всех этих вопросах разобраться».[741] Сувчинский неверно оценил время, необходимое для получения выездной визы. Стравинский лучше понимал реальное положение дел, когда возражал: «Милые люди?! Вот в какую страну меня хотят пригласить советские мракобесы! Но они отказались дать Юдиной паспорт, чтобы она могла приехать ко мне в Хельсинки. Спасибо. Я туда не поеду».[742]

В свою очередь Юдина переживала за свой внешний вид. «Если бы и была юридическая возможность выехать в один день в Хельсинки, – я так плохо одета, что это было бы немыслимо…»[743] Но когда Сувчинский и его жена прислали ей новогодний подарок, Юдина с ироническим сарказмом ответила: «Чрезвычайно благодарю за роскошные агрегаты – перчатки и шарфики, но мне, престарелой загнанной лошади, не к лицу эдакое изящество… Никогда не тратьте деньги на вещи мне… Я их почти не имела и не носила в молодости; они меня не любят, и я их разлюбила…»[744]

В конце июля Блажков получил письмо от Штокхаузена, в котором тот выразил желание выступить в Москве с пианистом Дэвидом Тюдором и перкуссионистом Кристофом Каскелем. Блажков попросил Юдину помочь. Она немедленно связалась с Шостаковичем, который предложил Штокхаузену официально обратиться к нему через Союз композиторов. Штокхаузен поверял в письмах Юдиной свои чаяния: «Уже несколько лет меня не покидает чувство, что моя музыка может обрести родину в России <..> Глубокое родство связывает меня с людьми Вашего типа, с людьми, в ком нежность и твердость так тесно переплетены между собой <..> А мир сейчас – поистине страшен <..> …мы должны победить ненависть любовью!!!»[745]

Визит Штокхаузена так и не состоялся; однако в сентябре прошел слух, что Мессиан в Москве. Юдина вспоминала: «…это была какая-то фантазия, или что именно, никто из нас не понял. Молодежь носилась по Москве, звонили в Союз композиторов, разным знакомым <..> …и все – зазря».[746] Оказалась, что это ложная тревога. Но приехал другой легендарный композитор – коллега Эдгара Вареза Владимир Усачевский, пионер электронной музыки. Они с Юдиной встречались и долго беседовали. Она помогла «контрабандой» отправить его в музей Скрябина, который был закрыт из-за обрушившегося потолка. «Он произвел серьезное впечатление», – сообщила она Сувчинскому. Круг людей, с которыми она вела переписку и которые присылали ей журналы и партитуры, пополнился Усачевским, а также «сочувствующим» немецким музыковедом Фредом Прибергом, специалистом по истории музыки и музыкантов при нацистском режиме.

Юдина также открыла для себя (через Блажкова) киевских композиторов Валентина Сильвестрова и Леонида Грабовского, учеников Бориса Лятошинского. А через своего друга-дирижера Романа Матсова Юдина узнала о молодом эстонском композиторе и звукорежиссере Арво Пярте. Не услышав ни ноты его музыки, Юдина провидчески уверилась в его значимости – «Его следует сразу поставить после Шостаковича…»[747] Она сообщила ему о своем непреодолимом желании «…играть среди и для людей <..> только языком