Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

Сувчинский рассказал Юдиной о Блажкове. Вскоре они стали переписываться; очевидно, писала она, им следует объединить усилия – она пришлет ему партитуры, чтобы он смог снять копии. Юдина предложила исполнить «Каприччио» Стравинского для фортепиано с оркестром в Киеве. Блажков выразил удивление по поводу репертуара Юдиной: «Я был очень удивлен, т. к. привык, что все наши пожилые музыканты (я не знаю, как в Москве) страшные консерваторы и всего этого боятся как огня. Я безмерно рад, что нашел в Вашем лице единомышленника».[688] Юдина одобрила амбициозные планы Блажкова исполнить Веберна, Булеза и Штокхаузена: «Но вы правы, не сразу, а то отберут вовсе дирижерскую палочку!» Она посоветовала ему забыть о второстепенных композиторах, то есть Русселе, Барбере и Гершвине: «Это было единственное пятно на дивном и сияющем Леонарде Бернстайне…»[689] Юдина также подружилась с невестой Блажкова, талантливым музыковедом Галиной (Галей) Мокреевой; как и Блажков, она имела проблемы с начальством.

Между тем партитуры, отправленные Стравинским Юдиной из Лондона, до адресата не дошли. Сувчинский предложил отправить их повторно, на этот раз из Парижа через него самого. Когда они наконец прибыли, Юдина написала Стравинскому, благодаря за «…дивные партитуры "Памяти Дилана Томаса", Concerto in Re, Мессу, "Симфонию духовых", "Орфея". Не знаю даже, за какую больше, м. б. за "Орфея", м. б. за "Мессу". Но перед Вами я чувствую себя робкой школьницей».[690] Юдина сообщила композитору, что поставила в майскую программу его Фортепианную сонату, а в осеннюю – Септет и Концерт для двух фортепиано. Сувчинский поведал, что ее письмо «заинтриговало и глубоко тронуло Игоря Федоровича».[691] К этому письму был приложен первый ответ Стравинского, который аккуратно поместился на оборотной стороне его визитной карточки: «Марии Веньяминовне Юдиной мой искренний и сердечный привет и благодарность за добрейшее и интереснейшее письмо. Прошу писать».[692]

Сувчинский также рассказывает о хороших новостях: Concerts Pasdeloup приглашает Юдину в Париж исполнить Фортепианный концерт Жоливе под руководством композитора 29 января 1961 года. «Конечно, между нами говоря, музыка Jolivet не из самых интересных и нужных, но вот в чем дело: Andre Jolivet – официальное лицо, он нечто вроде "вице-министра" по музыкальным делам при Andre Malrauх (министр культур и искусства). Только он может прислать Вам официальное приглашение, получить визу и т. д.».[693] Вскоре после этого Жоливе письменно подтвердил приглашение и попросил Юдину повторить его концерт в Москве.[694] Юдина планировала исполнить Hopisnake Dance («Танец змеи Хопи») из его «Ритуальных танцев». По состоянию здоровья ей пришлось перенести концерты с новой музыкой с весны на осень. К апрелю она уже достаточно поправилась и записала в московской студии «Мелодия» два произведения Хиндемита: Третью фортепианную сонату и Сонату для альта с Федором Дружининым.

Казалось, дела идут на подъем, но неожиданно для Юдиной 30 мая 1960 года умер Пастернак, это событие повергло ее в шок. Последние два месяца она сама болела и не поддерживала связь с друзьями, она и не знала, что рак легких Пастернака прогрессировал с молниеносной скоростью. Другая беда, которую как раз можно было ожидать, – внезапное увольнение Юдиной из Института Гнесиных. Блестящие успехи, достигнутые ее классом камерной музыки, вызвали враждебность в определенных институтских кругах. Елена Гнесина была всего лишь номинальной фигурой, «…доживает, бедная, свой век, в основном у телефона за своим столом, хотя числится художественным руководителей и имеет 1/2 ставки и класс как профессор. Но жизнь – и настоящая – в творчестве, – и административная от нее ушла… Она сделала для музыкального просвещения очень много, конечно, но у нее всегда был плохой вкус на людей».[695] Административное окружение Гнесиной в институте состояло из некомпетентных льстецов, бросивших ее, как только та потеряла влияние. Юдина не стала бороться за сохранение преподавательской должности.

В письме Сувчинскому Юдина оставила подробное описание похорон Пастернака: «Мы похоронили его на деревенском кладбище (в Переделкине), у подножия приходской церкви, на холме, 2 июня в 17.30. Болезнь, проявившаяся 24 апреля, продолжалась пять недель. Последние дни были самыми мучительными <..> Борис Леонидович понимал, что покидает эту земную жизнь».[696] Время и место похорон не афишировались, тем не менее у дома Пастернака толпились люди. «Бориса Леонидовича положили в большой столовой внизу, усыпанной цветами – ведь весна тут в самом разгаре. Его тело оставалось там до последнего, чтобы люди могли попрощаться, а мы – Стасик Нейгауз, Андрей Волконский, я и два сочувствующих молодых инструменталиста (Лев Евграфов и Гриша Фейгин) – играли музыку на рояле в спальне на первом этаже. У бедного Стасика за ночь поседели волосы».[697]

Вдова Пастернака Зинаида попросила исполнить первую часть фортепианного трио Чайковского («Памяти великого художника»), произведение, которое было дорого поэту по детским воспоминаниям о том, как его играла мать. Найти исполнителей оказалось сложно: «К их стыду, некоторые музыканты отказались участвовать <..> Найдя наконец партнеров, я встала заниматься на рассвете, чтобы мы могли выполнить просьбу Зинаиды Николаевны. В конце она разрыдалась и обняла нас всех со словами: "Вы не представляете, что вы сыграли!" Затем мы исполнили изысканное анданте из первого трио Шуберта, которое ее успокоило». Стасик сыграл подходящие случаю части из Шопена, а Волконский исполнил «Сарабанду» из сюит Баха.

«По просьбе Ленички я сыграла "Ларго" из Седьмой сонаты Бетховена (соч. 10 № 3). Мы ждали Рихтера. Зинаида Николаевна попросила его сыграть Траурный марш из "Гибели богов", но он забыл музыку. Он выехал из Ленинграда рано утром и прибыл после двух вместе с Гарри (Нейгаузом). Он немедленно сел играть – несколько Адажио из сонат Бетховена, а потом еще что-то – никто из нас больше не смог сыграть. Это произвело на меня действительно удручающее впечатление – такой эгоцентризм и полное пренебрежение к нам, "простым смертным"».[698]

Толпы стояли у садовой ограды, чтобы попрощаться. Многие приехали на пригородном поезде: «…простые люди, читатели Пастернака, молодые, старые – респектабельные седовласые интеллигенты, пенсионеры, пренебрегшие своими инфарктами и инсультами. Также неизвестные, бедно одетые люди, потратившие последнюю копейку на букет ландышей, и многие знаменитости, писатели, актеры, переводчики, философы, математики. И были все местные жители – те русские люди, которых (Пастернак) любил и уважал». Философ Валентин Асмус произнес надгробное слово. «После того как семья разошлась, около трехсот человек остались у